-- Много ли мне надо?.. Страдать не желаю: не за что. Но что касается удобств жизни, то -- как где люди живут не в совершенное оскорбление человеческому организму -- все это, где бы то ни было, я могу принять на себя вровень со всяким другим.
Супруга давно перестала за ним гоняться, потому что сперва нашла богатого содержателя, которого изрядно выпотрошила, а потом поступила хористкою к "Яру" и пустилась во все тяжкие. Но ему все равно. Пусть, пожалуй, явится и требует: взять с него нечего -- ни из кармана, ни из души; она для него --зачеркнутый в жизни номер, пустое место. Он -- сам по себе и свой... чужим к нему соваться нечего! Сколько меня видите -- столько меня и есть. Кого захочет, того к себе и подпустит. Месяцами молчать случалось: нет аппетита на беседу человеческую. "Да! вот и на, поди, собаку, кошку часами готов гладить, а с человеком не могу... и не то чтобы отвращение или ненависть какая-нибудь, а так... просто... не надо... чего мне?.. не хочу!.. Людей великое множество, а все для меня -- как померкшие тени, а я -- сам -- свой -- один... Ни они мне, ни я им..." Вот встретил Николая Николаевича, обрадовался -- изъясняет все про себя до последнего ноготка на мизинчике. А до сегодня три года с лишком -- и многие добрые люди, и многие хорошие друзья расспрашивали его о талантах и счастье, как он проходит жизнь, но он -- словно все позабыл. Нет воли говорить. Тогда хоть клещами тяни из него слово, а вытянешь, взглянешь -- плюнул да бросил: такое оно неохотное -- ненужное, безжизненное, скучное... бущо сгнивший мертвец. А между тем, где он ни был, чего ни перевидал.-- Если бы во мне религия была, самое бы мне настоящее дело было -- постричься в монахи да идти по Руси с книжкою на построение храма... Потому что я всякого русского человека знаю и определяю... и со всяким могу говорить, как он хочет и ждет... Но за неимением тех священных чувств, которые в юности истреблены во мне образованною критикою разума, определился я теперь, как за границей называется, коммивояжером в одну московскую фирму, по скобяному товару. Вожу образчики, собираю заказы. Большая перемена мест и многочисленнейшее сретение людей... Всего третья неделя идет, что я возвратился из Бухары, а ныне вот -- изволите сами видеть -- еду из Финляндии, со шведской границы, где покупал железо...
-- Так прямо оттуда, значит, и следуете? -- спросил Николай Николаевич.
Шапкин сторожко взглянул на него и помолчал, прежде чем ответить.
...Нет, не совсем оттуда. Сейчас он из Рюрикова, старого губернского города, где пробыл двое суток по личному своему делу... А теперь, как приедет в Москву, намерен, порешив со всеми делами, в тот же месяц отплыть в Америку...
-- Фирма посылает?
Красные глаза Шапкина застыли в печальной улыбке, когда он медленно отвечал:
-- Нет... сам... службу я бросаю... Хочу посмотреть... говорят, за океаном другие люди и по-другому живут...
-- Эк вас мечет! То, значит, вы в Сербию, теперь в Америку...
-- А не все ли равно?