Как ни был Авкт приготовлен к высоким нотам акафиста братнего, но эта, неожиданная, его смутила, и, должно быть, он взглянул дико, потому что Илиодор окинул его подозрительным оком и спросил с недовольным вызовом:
-- Это тебя удивляет?
Авкт, чувствуя, что опять у него нечто выскочило некстати, как давеча с жандармами, пошевелился в креслах, уронил и подхватил пенсне и дипломатически отвечал:
-- Да ведь я, собственно говоря, помню ее почти девочкой, канарейкой этакой...
Но Илиодор уставил на него поднятый перст свой не хуже самого графа Буй-Тур-Всеволодова и внушительно вещал:
-- Теперь эта девочка-канарейка -- я говорил тебе: святая,-- мало: она великомученица. Ее вся жизнь -- испытание и подвиг. Je ne te dis que èa! {И ничего более! (фр.).}
-- Неужели вся жизнь? -- пожалел Авкт, старательно упрочивая пенсне к переносью.
-- Parfaitement, mon ami {Потрясающе, мой друг (фр.).}. Я расскажу тебе. В девицах раба деспотической матери...
Авкт вспомнил кроткое и прекрасное старушечье лицо и тучную фигуру покойной Маргариты Георгиевны Ратомской, которой безволием все дети вертели, как волчком, куца хотели, а уж в особенности эта нынешняя графиня Ольга Буй-Тур-Всеволодова, и подумал: "Ну-ну!" -- однако безмолвствовал. Илиодор, загибая палец за пальцем, высчитывал:
-- Первый муж, Каролеев этот, был ревнивец, деспот, тиран, пьяница...