Николай Николаевич покачал головою, окружаясь дымом.
-- Красавица! -- невольно сказал он вслух, вспоминая пламенные черные глаза, лихорадочно и мгновенно сверкнувшие на него короткою благодарною улыбкой...
-- Нешто,-- снисходительно одобрил и Спиридон Самоцветов.-- Тоща больно... По-нашему, крестьянскому сказать: холера!.. Теперь отдышалась... А как с месяц тому назад Константин Владимирович привез ее в Котково с Москвы в карете -- Господи ты Боже мой! страшно было взглянуть: в чем только держалась душа... одни глаза светили... Даже удивление всех нас взяло на Константина Владимировича: этакий жеребец, косая сажень в плечах, поди, ему по Москве от баб и девок отбою нет, ан он себе больную избрал, которая, может, уже в гроб смотрит...
-- Хороший человек, значит?
-- Анна Васильевна-то?.. А кто ж ее знает? Нам до нее касательства нет... Известно, барыня... Девушки смеются, будто ревнива очень,-- ухмыльнулся он.
-- А другая? -- спросил Николай Николаевич.
-- Толстая-то? Не сумею вам сказать... Гостья, что ли... Третьеводни ее встречать выезжал на станцию Лимпадист, старичище этот...
"Вспомнил!" -- с удовольствием подумал Николай Николаевич. Он догадался, почему так знакомо показалось ему лицо старика: на одной из недавних художественных выставок в Петербурге Николай Николаевич видел его на полотне "Воеводою-Морозом" на картине этого самого вот Ратомского, о которой много говорили и писали в газетах...
А Самоцветов говорил:
-- Надо полагать, тоже богатая госпожа. Приехала в первом классе -- я и вещи выносил... Чудеснейшие вещи, заграничные... Полтинник дала за труды, давай Бог здоровья!