Лимпадист делал испуганные глаза и серьезную рожу.
-- Я ничего-с, Кискенкин Владимирович, я ничего... Так, промежду прочим...
-- Ты "промежду прочим" лучше бы лошадь в сани запряг да -- пока солнце -- барыню прокатил бы...
-- И то дело,-- одобрял Лимпадист.
Между ним и Ратомским существовал заговор. Как ни благоговела Анна Васильевна пред искусством, как ни тонко понимала его потребности, но -- болезненная ревность к живой натуре всегда была ее слабою струною. Очень хорошо понимая, что без этого нельзя, она молчала, боролась с собою, но победить не могла. Одно уже представление, что Константин Владимирович пишет с нагой красивой женщины, стоящей или лежащей в двух-трех шагах от него, бросало ее в мучительную, гневную тоску, разрешавшуюся тайными горькими слезами. Явно она крепилась, как могла. "Ледяная царица" -- с голыми фигурами снежных фей -- сразу уколола ее в сердце.
-- Где это ты добыл таких пышнотелых? -- спросила она, фальшиво улыбаясь и уже с адом в душе.
-- По старым этюдам, Нини,-- мужественно солгал Ратомский, не моргнув глазом,-- где уж тут, в Каткове, искать натуры. С наших полушубниц хорошего тела не напишешь...
Она знала, что он лжет -- что без натуры так писать нельзя,-- но понимала также, что лжет он ради ее спокойствия, и сделала над собою геройское усилие, чтобы тоже явиться великодушною.
-- Я потому спрашиваю,-- сказала она, глядя в сторону,-- что... ты, пожалуйста, не вздумай стесняться... я ведь не настолько невежественна, чтобы...
"Ладно! Слыхали!" -- подумал Ратомский и с упорством повторил: