Но Сережа повторил с расстроенным лицом:
-- Когда стыдно, хуже всех других страданий... То есть -- когда того, что в тебе самом делается, стыдно... Я несчастный человек, тетя. Я никакого чувства в жизни не умею ощущать так больно, как чувствовать стыд. Когда он в меня врывается, мне кажется, что во мне поселилась бешеная дикая кошка, которая мечется и терзает меня повсюду... Есть мысли, есть поступки, есть желания, тетя, которые сознавать за собою -- значит ходить с мыслью о самоубийстве...
-- Например? -- насторожилась Анна Васильевна. Но юноша, бледный и трепетный, потряс головою.
-- Не могу, тетя... Если я стану признаваться, то струшу и солгу... Я уже знаю себя: сколько раз начинал -- и каждый раз трусил и лгал... взводил на себя не то... другое... какую-нибудь мерзость, к которой я совсем не причастен... И те, кому я признавался, видели, что я лгу, говорю не то, что у меня на душе, и охлаждались ко мне, переставали меня любить... Я не хочу, чтобы и вы перестали меня любить, потому что вы вообразить не можете, как я вас уважаю...
Анна Васильевна, с ранней юности привычная, что влюблялись в нее чуть ли не все окружающие мужчины, от подростков до старцев, серьезно испугалась было, уж не постигла ли та же судьба и таинственного племянника. Но в дальнейшем своем поведении Сережа решительно не обнаруживал опасных к тому симптомов, а, напротив, со дня на день уходил все более и все яснее в резвое и наивное ребячество, исключавшее всякую мысль о возможности каких-либо взрослых страстей в этой полудетской груди. Достаточно было однажды видеть, как он в обнимку с рычащим Бурмистром и сам еще страшнее рычащий катался по полу -- пыль столбом! -- чтобы согласиться, что вожделения и муки тайной любви в таком беспокойно живом и веселом существе гнезда себе свить не могут. Тогда Анна Васильевна пересказала свой странный разговор Константину Владимировичу. Тот понял по-своему, промычал "гм", и приказал Лимпадисту последить за панычем, "не балуется ли глупостями". И саваофоподобный Дед Мороз стал ходить за Сережею по пятам, что ему было и не трудно, так как юноша очень его любил и звал то за тем, то за другим чуть не ежеминутно, провертел буравом гляделки в светелку, где поселен был Сережа, и буквально глаз с него не спускал, когда тот оставался один, и даже по ночам, сам бессонный, слушал сон юноши. Но неделю спустя доложил художнику, что подозрения напрасны, никаких глупостей за Сережею он не заметил. Разве что одно: сидит -- пишет или книжку читает, и вдруг вскочит, бегает по светелке и руками машет, говорит с собою, и хмурится, и смеется, вроде помешанного...
-- Так это и с вами бывает, когда вы в своем рабочем духе.
-- Разве бывает?
-- Еще как!.. Такие ли колена откалываете... Уж сторожу вас тогда от чужих глаз-то, потому что кто взглянет со стороны -- животики надорвет. Чистый театр!
Ратомский сообщил Анне о произведенном следствии, которое изрядно-таки ее покоробило, и прибавил, что за Сережу ей опасаться нечего.
-- Просто вкатил в себя шестьсот пудов декадентщины, ну и сам разохотился романтику разводить... Я в его годах тоже такого ли Байрона валял... Ты что смеешься, Нини?