-- Скажите пожалуйста! Он не предполагал... Подумаешь, столица какая! Человек -- словно иголка в сене,-- видите ли, теряется в ихнем паршивом Дуботолкове... Что же, ты лошади моей не знаешь? шарабана не узнал? Ах ты... благодари своего Бога, что при кавалерах с тобою разговариваю... я б тебе изъяснила, как я тебя понимаю... Эй, Кузнецов, берегись!
В глазах иконописного субъекта выразился при зловещей угрозе этой искренний испуг, пересиливший досаду унижения. Он сделал плаксивую рожу и закланялся, оправдываясь:
-- Помилуйте, Агафья Михайловна, разве же моя вина? Кабы я своею волею, а то наряд... приказывают... обязаны отчет давать, потому что надзор...
-- Это мне все равно, что там тебе приказывают,-- сурово оборвала она.-- Но я раз навсегда заказала: ежели я в городе, чтобы вами, швалью, поблизости не пахло... Что за безобразие? Какие времена стали? Нельзя к хорошему человеку в гости заехать. Сейчас полицейский нос торчит... Берегись, Кузнецов!
Чем скверным угрожала она, было неизвестно, но надо думать, что угроза была действительна, потому что Кузнецова от нее так и коробило.
-- Господин исправник...-- начал было он, но Ратомская резко перебила:
-- Нечего на исправника напраслину валить. Я с ним говорила, и от него распоряжение дадено. Сами усердствуете, подлецы. Ты да вот еще тот... участковый помощник... как его, кривоносого?.. Смотри, Кузнецов! Чтобы в последний раз. Вдругорядь не укланяешь: худо будет. И кривоносому скажи: хочет служить, пусть свдит смирно,-- не то я так крутну... Ну... марш!
Она захлопнула окно и стала прощаться.
-- Однако вы с властью предержащею не церемонитесь,-- заметил слегка смущенный этою сценою Кроликов.
-- Даже мне, значит, вчуже жаль стало фараона этого,-- подтвердил Николай Николаевич.