Авкт заикнулся было сказать, что он только что видел Евлалию Брагину в глухой провинции, под Дуботолковом, в имении брата ее, писателя, Владимира Александровича Ратомского, и чудовище показалось ему не так уж свирепым и опасным, но -- именно только заикнулся. Всмотрелся в озлобленное лицо Илиодора, которое опять аж розовыми пятнами пошло,-- и передумал -- черт ли вас тут разберет? еще в донос втяпаешься! -- ограничился тем, что сказал:
-- Зато графиня братом может быть довольна. Такой государственник и охранитель вышел из этого поэта чувствительного, что даже уж как будто и чересчур.
-- Да,-- небрежно заметил Илиодор, убирая в портфель французскую газету, с которой давеча начался гнев его,-- у Вольдемара твердая мысль и майковский стих... Им довольны... Мы -- я и граф Буй-Тур-Всеволодов -- очень хлопочем, чтобы Академия дала ему премию... Но зато -- уж эта женитьба его! Ох, эта ужасная женитьба!
Авкт багрово покраснел, даже мокрым вдруг от смущения лицом, и ослеп на минуту, потому что пенсне, точно обрадовалось случаю предать хозяина в самый безнадежный для него момент, золотою блохою прыгнуло с носа на стол и легло где-то между папками.
-- Ну, брат, что! -- глуховато бормотал он, шаря ладонью по столу непокорные стекла.-- Это, конечно, да что... тогда не он один... ты понимаешь, в этом случае не мне быть судьею...
Илиодор спохватился. Мысленно послал себе "скотину" и, как недавно с Таратайкиным, поспешил "загладить":
-- Ты, несомненно, тоже сделал ошибку,-- с внушительною мягкостью сказал он, точно добрый, но дьявольски старый учитель читал ласковую нотацию умненькому, но шаловливому и дурашливому мальчику, гимназисту.-- Но как ты можешь сравнивать? Ты жертва артистического увлечения. Твоя жена -- в своем качестве артистки не принадлежит к нашему кругу, но артистка и une femme de chambre -- à la parole de ancêtres {Как говорили наши предки (фр.).}, "сенная девка"! Ставить свою жену и эту госпожу Ратомскую на одну доску значило бы не уважать себя.
Авкт всегда очень хорошо знал и теперь понимал, что сейчас брат ломает свой характер и жалостливо лжет, потому что вряд ли был на свете кто-либо еще, кого Илиодор презирал бы и кем гнушался бы более, чем невесткою своею, и уж, конечно, "артисткою" никогда ее не воображал, а почитал эту яровскую "потаскушку" во сто раз ниже всякой горничной и сенной девки. Но насилие, которое Илиодору пришлось употребить над собой для лжи этой, косвенное извинение благодарно тронуло Авкта. Пенсне ему удалось наконец поймать, и это радостное обстоятельство его еще больше возвеселило. Он водрузил стекла -- не в обычай себе -- прямехонько к глазам и моргал в них соколом, бодро и гордо, между тем как Илиодор продолжал бранить супругов Ратомских:
-- Спасибо еще, что Вольдемар сохранил хоть некоторый такт и стыд людей. Он отлично делает; что безвыездно сидит там у себя в деревне. В столицах этой паре не место.
-- Пьет много, опустился сильно,-- проговорил жалостливый Авкт.