А Агафья Михайловна смотрела на нее с задумчивым сожалением и говорила:
-- Я, Лалечка, все понимаю -- и как ты делом своим горишь, и как тебе, кроме того, ничего не нужно, и как всю свою жизнь ты словно костер жжешь, чтобы около нее другим людям тепло было... И понимаю, и сочувствую, и всем, что от меня зависит, рада тебе помочь, ежели прикажешь... Но в душе моей сомнительно это все, во что ты хоронишь прекрасную жизнь свою... То есть ты пойми меня: не то мне сомнительно, что это хорошо для людей, а то сомнительно, чтобы твое-то счастье тут прахом не развеялось, чтобы время твое не убежало, женщина в тебе в старуху не закостенела бы...
-- Милый друг,-- равнодушно улыбнулась Евлалия,-- не поздно ли предупреждать? Не такая уж я молоденькая...
Но Агафья Михайловна даже рассердилась:
-- Какие твои годы! При такой-то красоте... Уши мои не слыхали бы!
Она задумчиво поправила у лица Евлалии рассыпавшийся локон и сказала:
-- Пол-имения отдала бы за то, чтобы ты всегда жила подле меня и видеть бы мне тебя замужем...
-- Замужних-то как будто не венчают,-- печально улыбнулась Брагина.
-- Это что ж! -- отозвалась Ратомская.-- Георгий Николаевич, поди, сам соскучился в соломенных вдовцах, да и на что ты ему, нынешнему важному барину, нужна -- этакая, как ты есть, беспардонная революционерка? Только "компрометируешь" его пред министрами и генералами всякими, вокруг которых он на задних лапках прыгает... Он, гляди, сам скоро в министры там или в сенаторы какие-нибудь удостоится, а тебя -- от слова не станется! -- вешать поведут: пара!
Брагина засмеялась: