-- Боже мой! Но ведь так они могут проплавать месяц, даже два... А тут каждая минута... Где же мне теперь ловить его? куда телеграфировать?
Реньяк стоял, опустив голову, и твердил:
-- Я, право, не знаю... право, не знаю...
И, пораженная необыкновенными нотами в его голосе, Алевтина Андреевна стала в него вглядываться. Ей было странно, что этот человек, известный по Москве своим хорошим воспитанием, самоуверенностью, хладнокровием, тактом, растерял пред нею свои слова и робеет, как ребенок под грозовою тучею, и смотрит жалобно, и почти дрожит... И вдруг негодующее подозрение охватило ее горькою тоскою...
-- Послушайте, скажите правду,-- прошептала она,-- Владимир Павлович... скажите правду...
-- Я и не обманываю вас,-- угрюмо отвечал он.
-- Он ее бросил? Никогда больше не вернется?
Реньяк взялся ладонями за виски и отошел к окну, и движение его, и походка отразили стыд, страх и отчаяние...
-- Не знаю я, ничего не знаю...-- услышала Алевтина Андреевна издали подавленный, разбитый голос его.-- Запутали меня в эту историю... Никогда в жизни не чувствовал себя таким ослом... и... и, извините, кое-чем похуже... Ничего не знаю: может быть, нет, может быть, да... Разве за человека в звериной берлоге отвечать можно? Ничего не знаю... Знаю одно: вот я здесь -- и я здесь на своем месте -- и буду здесь при ней -- и вся моя жизнь принадлежит ей и... и... ну, одним словом... что она хочет... Как она хочет, так и будет... так и будет, Алевтина Андреевна...
* * *