Так изливалась княгиня Латвина почти весь путь до Тюрюкинского завода, сперва в зареве заката, потом под покровом голубовато-перловых сумерек, немало тем удивляя Ратомского и чрезвычайно льстя ему, потому что никогда еще он не видал Анастасию Романовну столь "экспансивною" и никогда не ожидал чести попасть в интимные конфиденты ее семейных чувств...
А поздно вечером в конторе Тюрюкинского завода камеристка Марья Григорьевна, с японским личиком, развалясь нога на ногу на стуле и сося румяным ртом вкусную тягучку, надменно внушала стоящему пред нею навытяжку бравому вахтеру, держателю стражи у ворот заводского городка:
-- Так поняли? Ежели кто будет спрашивать Константина Владимировича Ратомского, а особенно из Коткова -- старик у него там такой есть, на икону похож, Лимпадистом зовут,-- знаете?.. То вы, Трофимов, не говорите ни да, ни нет: был, мол, а здесь ли, нет ли сейчас, о том мы неизвестны... Поняли? И дальше своей сторожки вы подобных гостей -- со всею вежливостью, но не пропускайте, а посылайте сейчас же мальчика за мною... Поняли? И ежели записка будет либо письмо, то Константину Владимировичу не передавайте и не говорите, а опять-таки за мною пошлите, я приму... Поняли? И если вы все это в аккуратности исполните, то можете ожидать повышения в вашей должности... А покамест приказала княгиня -- вот, получите в вознаграждение вашего усердия по службе пятьдесять рублей. Поняли? Да язык-то себе завяжите и рот застегните... Расстегнутые рты нам не надобны, расстегнутый рот -- мы с завода долой... Поняли?
* * *
Позднею для деревенского жителя ночью Владимир Александрович Ратомский в рабочем кабинете своем затушил лампу, открыл окно в сад и сел в зеленом лунном свете на подоконник. Одиноко полуночничать было одною из немногих привилегий, которые нерушимо хранил за ним заведенный Агафьей Михайловной домашний порядок. Еще смолоду, в горничных Агашах, привыкла она, что Володя любит заниматься по ночам, и, к великому нынешнему счастью Владимира Александровича, сохранила некоторое благоговение к профессиональной привычке этой и замужем, в барынях. Каждый вечер, полчаса спустя после ужина, обитатели дома расходились по своим комнатам, причем неизменно повторялась одна и та же сцена.
-- Ох-ох-ох! -- зевала Агафья Михайловна.-- Ног под собой не слышу. Намоталась за день-то. Пора и бай-бай...
И обращалась к мужу не то с насмешкою, не то с поощрением:
-- А ты, сочинитель, еще на много намерен керосину сжечь?
И, если был кто посторонний либо не совершенно домашний, прибавляла, хитро подмигивая левым глазом:
-- Пудами покупаю -- не хватает... Цистерну, что ли, уж Постелькину заказать?