Он щелкнул пальцами.
-- Если ты помиришься с maman, неужели ты думаешь -- я оставлю тебя прозябать в твоем "сословии"? Слышишь? пушка -- адмиральский час... Извини, но жму твою руку и -- sans adieux, mon frère! {До свидания, мой дорогой! (фр.).} Надеюсь еще не раз видеть тебя перед отъездом... А о том -- о купце своем -- не волнуйся... Графиня Ольга... Я... мой старик... Это, наконец, наш собственный интерес помочь тебе вылезти из-под горы! C'est entendu! {Договорились! (фр.).}. Не беспокойся... Sans adieux, mon frère!
II
"Черт же знал?-- думал Авкт Рутинцев, стремясь в мягко рокочущей пролетке хорошего извозчика сквозь грохот и туман Невского, мимо призрачных, выросших в расплывчатые пятна аничковских коней,-- черт же его знал, почтенного брудера, что он обучился так ершиться по делам казенной надобности? Давно ли совершенным "жеманфишистом" был, как они здесь, в Петербурге, теперь изволят по-русски выражаться {От je m'en fiche (a мне наплевать). Шуточный термин этот приписывается известному бюрократу-цинику К.А. Скальковскому.}. "Я, мой милый, не карьерист и не опричник, я спокойный человек двадцатого числа!" Вот-те и двадцатое число! Нет, видно, коготок увяз -- всей птичке пропасть: забрала молодца мать-карьерушка!.. Сколько лет я знаю этот кавказский погреб на углу Караванной? Мальчишкой в Петербург приехал, в нем вечер сидел с Минаевым, с Иваном Федоровичем Горбуновым познакомился... И насолил же им, надо полагать, этот Борис злополучный, если уже за один разговор о нем тебя чуть не сразу на цугундер {Зд.: на расправу, на взбучку.} тянут? Ну-ну! Как окрысился Дорка-то?! И все врет: никаких государственных тайн... В прошлом году по просьбе Анимаиды Васильевны Чернь-Озеровой справлялся же я о Федосе Бурсте: не хуже Бориса Арсеньева птичка,-- однако самым любезнейшим образом указано мне было: сейчас в Акатуе руду моет, а через три года кончает каторжный срок и выходит на поселение, присунем его куда-нибудь на Лену либо Енисей... И кофейную эту я знаю: о ней легенда есть, что перед первым марта здесь собирались революционеры, обдумывали заговор... Жаль, что не мог угодить Софье Валериановне... Ну, да своя рубашка ближе к телу: у нас с ее супругом делишки здесь поважнее ее Бориса... Ах, Дорка, Дорка! И жутко с ним, как подумаешь, сколько ему власти и произвола дадено, какие жизни и силы в руках его зажаты, и смешон он мне в величии своем... Опетербуржился -- уморушка! Что плетет! Что несет! И все это, как здесь принято, с самым серьезным и торжественным видом... Говорят, Петербург растет и украшается, а думская каланча их все та же мерзость и Гостиный дворишко препакостный; то ли дело у нас ряды Померанцев загнул!.. Ольгу Александровну Буй-Тур-Всеволодову произвели русские в Жанны д'Арк, государственным умом объявляют... рехнуться надо!.. Что в барышнях мазурку лихо танцевала -- это помню, а в качестве мадам Каролеевой искусно пела цыганские романсы и отлично пила ликеры. Но когда, где и как она в мазурке и в цыганских романсах подняла государственный ум, эти па и фигуры, котильоном не предвиденные!.. Брр! Какая, однако, у них тут мерзость на дворе вона -- в магазинах электричество пущено, в первом-то часу дня!.. Брр... Того гляди, сзади кто-нибудь оглоблей в затылок въедет... Люди -- как тени... И это апрель месяц!.. Ах, Петр Алексеевич! Царство тебе Небесное, нашел же ты, не тем будь помянут, местечко выстроить городок".
В той "правой середине", езда по которой на Невском предоставляется только собственным лошадям, профыркали почти над самым ухом Авкта обгоняющие лихие кони, и голос -- довольно звучный, хотя уже не молодой и слегка сиповатый -- окликнул с высоты ландо:
-- Никак москвич? Авкт Рутинцев? Узнаю! Здравствуй! Давно ли в Петербурге?
По молодцеватому грузному силуэту, свесившемуся из ландо, москвич скорее угадал, чем узнал, Георгия Николаевича Брагина, издателя модной и весьма ходкой газеты, которую правительство почитало терпимо либеральною, а либералы -- подхалимною с оглядочкой. О нем только что поминал в разговоре Илиодор, браня брату жену Брагина, урожденную Евлалию Ратомскую, революционную сестру патриотической графини Буй-Тур-Всеволодовой,-- зачем она бросила такого превосходного мужа. Авкт приветственно махал рукою вслед промчавшемуся видению и усмехнулся про себя: "Ишь ты! Шику-то, шику что! Кони, кони Израилевы и колесница его... Только теперь вот этаким газетчикам, вооруженным droit de l`insolence {Дерзость, нахальство (фр.).}, да инженерам и держать своих лошадей-то. Их точка..."
-- Извозчик, заверни-ка, брат, на Большую Конюшенную, мы тут одного синьора прихватим...
-- Какой номер, барин? -- хриплыми часами откликнулся с козел жестоко простуженный, надо быть, извозчик, словно не человек Авюу отозвался, а дохнул весь петербургский туман.
-- А черт их знает, ваши номера... Никогда не помню... Поезжай, остановлю у подъезда... Дома Дмитрий Михайлович?-- две минуты спустя спрашивал он, не сходя с пролетки, у длиннейшего и солиднейшего, с ликом византийского угодника швейцара в синем ливрейном сюртуке и с особо блестящими, будто злобно оскаленными большими пуговицами, который с высоты трех ступенек подъезда серьезно наблюдал, как два дворника подметали налитую на панель мокрую слякоть -- то ли грязь, то ли снег. И, очевидно, текли в его молчаливом наблюдении какие-то внушительные флюиды, ибо дворники казались смущенными и под взором иконописного швейцара работали -- будто напуганными -- метлами быстро и чисто. Швейцар оглядел Рутинцева, проэкзаменовал памятью его приметы, не из тех ли он, кого принимать не велено. Но, успокоенный его дорогою котиковою шапкою и толстым золотым пенсне, медленно снял галунный картуз, после чего оказался лыс, как пророк Елисей, и провизжал дискантом, совершенно противоестественным при этакой-то черной бородище до чресел и из этакой-то гвардейской фигуры: