-- Боже мой! как ты испугала меня! -- сказал он, вздрогнув всем телом и в самом деле чувствуя, будто сердце его оборвалось и упало куда-то в желудок.-- Можно ли так подкрадываться?
А сам, привычно толкуя поздний женин приход, с жалостью провожал мыслью разлетавшиеся вспугнутыми воробьями, красивые мечты и с досадою думал: "Начинается!"
Но Агафья Михайловна, с необыкновенным выражением на лице, шикнула на него:
-- Погоди... молчи!
Она оперлась руками о подоконник, вытянулась телом далеко вперед за окно и слушала... Лунная тишь была неподвижна, но -- вот -- зародился в ней слабый, высокий, певучий звук...
"На тихой ноте замирает!" -- с творческим удовольствием подумал Ратомский.
Но звук не замер, а стал медленно нарастать, звеня стеклянным плачем.
Агафья Михайловна оторвалась от окна и твердо, положительно сказала:
-- Колокольчик. Это к нам. Убейбожедушева колокольчик.
Тут только Владимир Александрович разглядел, что лицо ее почти черно от прихлынувшей крови и верхняя губа поднялась, открыв злобный оскал крупных, по-звериному белых в лунном свете зубов, что обличало в ней высшую и редкую степень гнева: за все годы брака Владимир Александрович видал ее такою всего три или четыре раза. И хотя слова, произнесенные Агафьей Михайловной, не заключали в себе ничего грозного и необыкновенного, но лицо ее нагнало на него тот бывалый при ней, привычный, мистический страх... Он стоял пред нею и дрожал, не зная отчего, и колени его ослабели.