-- Исправник? К нам? Так поздно? Ты думаешь? Зачем? Не может быть...
Агафья Михайловна отошла от окна и резко сказала, как оторвала:
-- За Евлалией. Арестовать ее едут.
Луна запрыгала в глазах поэта, бюст Пушкина закувыркался, комната пошла кругом, и показалось ему, будто в комнате -- не одна Агафья Михаиловна, но их по крайней мере с полдюжины, и у в сех грозно черные лица, и престрашно оскаленные белые клыки... Резвы ноженьки его подогнулись, и упал он в кресла, как косою подрезанный, лепеча недоуменные слова:
-- Арестовать... Евлалию... у нас в доме? Какой позор... Вот до чего довели...
А дальний звон рос и теперь был уже не стеклянный, а серебряный, будто лунная даль песню запела.
Агафья Михайловна осмотрела мужа.
Гневом своим она уже овладела, лицо белело, черты принимали спокойный вид.
-- Володя,-- быстро приказала она, чутко ловя ухом нарастание колокольчика.-- Ступай сию минуту и ложись в постель. Ты болен, ты очень болен. У тебя сердечный припадок. Ты еле жив. Тебе доктор нужен, лекарства, уход.
Владимир Александрович автоматически кивал головою. Он так сразу ослабел от испуга, что в самом деле едва дополз до спальни. А колокольчик мучительно пел.