-- Батюшка, Флавиан Константинович! -- изумился он.-- Вы-то зачем? Куда?
-- Туда же, куда и все...
-- К витринам? Я тоже, пойдемте вместе.
Альбатросов повернулся уже не без труда, настолько сгустился народ, и пошел с приставом, быстро подхватившим его под руку.
-- Напрямик вам не пройти,-- говорил пристав,-- страшная давка, народ стоит стеною, а я вас проведу в обход...
Несколько человек, слышавших обещание полицейского, тоже перенырнули из своего течения в его... Но это говорилось вслух и нарочно, а на ухо Альбатросову пристав прошептал:
-- И не думайте! Там смерть... Помяните мое слово, если мы сегодня не подберем по крайней мере сотню задавленных...
И в коричневых, неестественно округленных глазах его Альбатросов прочитал растерянность и ужас... Но вообразить себе сотню -- сразу в один день, в несколько часов -- задавленных,-- чтобы народ сам собою, без всякой внешней силы мог -- простым своим трением умертвить целых сто человек,-- этого он не смог, не поверил и подумал про себя: "Эка хватил! Труса празднует... Ну, пятерых-шестерых... ну, десяток... Но -- сто человек! это целая рота солдат!"
В обход пристав вел Альбатросова долго и, конечно, к витринам не привел, а, напротив, увел от них... После новой получасовой качки в человеческом море случайно волна взмыла совершенно измученных Альбатросова и пристава на какие-то бугры, где люди уже не двигались, но стояли, а стояли хотя и тесно, но по крайней мере не плечом к плечу... И не так душил здесь ужасный угарный дух человеческого тела...
-- Вот уж, извините за выражение, охота пуще неволи,-- пыхтел пристав, отдыхая и наскоро куря,-- ну, мы, грешные, хоть по обязанности... А вам-то что?