-- Надо же видеть... Тоже по обязанности.
-- Помилуйте! разве тут можно что-нибудь видеть? Словно в воду окунувшись: на два шага что-то мигает, а дальше -- как занавес... Ну-с, засим до свиданья... Долг службы: пойду искать свою команду... А вам советую остаться, где стоите: верьте опыту -- кости целее будут...
И тотчас же Альбатросов убедился, что сравнение пристава было правильно: едва отойдя от Альбатросова, он буквально в трех шагах стал уже невидим, словно волна захлестнула его и сразу пустила на дно... И так там внизу, в народе, было со всеми. Огромность толпы одуряла, приглушала внимание. Альбатросов минут десять качался в народе почти рядом с метранпажем из типографии, в которой часто бывал, и оба долго смотрели друг на друга, как чужие, будто не узнавая, не кланяясь, не разговаривая, словно каждый каждого почитал не за живого человека, а видел во сне. И вяло, и чуждо обменялись они наконец словами приветствия, совсем не так, как радостно встречаются в небольших толпах, где-либо на гулянье, в театральном зале, на музыке, сколько-нибудь знакомые лица и взгляды. Здесь же -- словно эта толпа-стихия громадностью своею уничтожила смысл индивидуального знакомства. Каждый человек -- капля; капля встречается с каплей -- не все ли ей равно, соприкасалась ли она уже когда-нибудь с этой каплей или сливается с нею в первый раз? Либо все капли знакомы, либо все незнакомы, и это безразлично объединившей и переливающей их стихии, и ее безразличие принижающе порабощает и самые капли, каждую в отдельности.
Наверху было легче, и люди чувствовали себя опять людьми.
Разговаривая с соседями, Альбатросов убедился, что все, стоящие на бугре, беглецы, сробевшие пред бушеванием поля-моря, очень счастливы теперь тем, что вышли из него только с помятыми боками. Но не все оставались стоять. Через бугор тянулась, как длинная муравьиная дорожка, полоса людей, проталкивавшихся обратно с поля по направлению к издалека темневшим выставочным зданиям. То были окончательно измученные и заболевшие страхом толпы, утратившие не только любопытство, но, кажется, и все прочие побуждения, кроме одного -- "уйти от греха"...
И опять Альбатросов видел, что люди хмуры и злы.
-- Помилуйте,-- говорил ему, сердито двигая белыми бровями, старик торгового вида, с жидкобородым и в странных, будто рубленых, шрамах лицом,-- помилуйте, господин... Вот мы с вами теперь стоим здесь и полагаем себя в безопасности... А между тем не дай Бог -- народ по какому-либо случаю всколыхнется и побежит... Весьма многие должны проститься тут со своим существованием, потому что -- даже и в безопасном нашем месте,-- извольте обратить внимание: под ногами -- волчьи ямы.
И он тыкал пальцем на неглубокую, аршина в два рытвину, на краю которой они стояли: в прошлые годы отсюда брали глину, а весна ее размыла вширь и вытянула вдоль...
-- В этакий капкан как пойдут люди падать, а по людям люди ногами топать, только косточки захрустят... А ям подобных здесь сотни. Нам поле достаточно хорошо известно: недалече живем. Конечно, ежели на нем примерное сражение устраивать, то лучше невозможно, потому что с Тушинского вора мы, москвичи, обучены воевать на этом поле. Ну а для праздника не грех было бы начальству поле-то и выровнять...
-- Ишь вам чего желательно! Поле равнять! А какие тысячи нужны на это? -- насмешливо ввязался чернобородый приземистый мужчина в пиджаке, по типу из железнодорожных артельщиков.