Власовский положил трубку и больным шагом раненого зверя вышел, чтобы приказать -- опять подать ему лошадей... Куда он хотел ехать, он, кажется, и сам не знал... То ли на Ходынку, то ли по всем компетенциям, к которым он только что звонил...
Но в тот момент, как он садился в экипаж и изумленный кучер трижды переспросил его: "Куда прикажете?" -- а он все не отвечал, к воротам с треском подкатил лихач, с пролетки сорвался и бросился к Власовскому человек в штатском платье, висящем на нем почти в лохмотьях, и что-то заговорил, закричал, маша руками и кривляя гримасами зеленое лицо, искаженное ужасом...
-- Не выезжайте, полковник,-- лопотал этот человек, и зубы его выколачивали дробь, и руки его непроизвольно ходили в прямых машинных жестах, как на шарнирах,-- вам нельзя выезжать... Народ страшно озлоблен против вас... Вас убьют, растерзают, забросают камнями... Все вам приписывают... Останьтесь дома... убьют...
Власовский тупо смотрел на человека, трудно узнавал в нем одного из своих лучших агентов и старался понять его, точно сонное видение: зачем и откуда он явился, что страшное и невозможное он говорит и отчего он, всегда франт, сейчас так неприлично одет в рубище... А тот двигал руками-шарнирами, непроизвольно топтался, будто плясал на метле, и кричал таким возбужденным голосом, что он казался не испуганным, а восторженным:
-- Горы навалены... горы!.. Тысяча человек... не меньше... ужасно видеть... так горами и лежат...
Генерал большой компетенции, к которому последнему звонил Власовский, проснулся от богатырского своего опочива, узнал, как усердно и о чем именно телефонировал ему обер-полицеймейстер, и добродушно зевнул.
-- Конечно, дать,-- почесывая под шелковою красною рубахою могучую мохнатую грудь, сказал он густым генеральским своим, привычным к команде на больших парадах басом,-- вот люди. Человек им дело говорит, а сами распорядиться не могут... Дать, дать... Сколько спросит людей, столько и дать. Каких спросят, столько и дать... Еще в самом деле перекалечит себя там сволочь эта... тут иностранные корреспондентишки... Дать!
К сожалению, было поздно.
В это время Ходынка уже походила на поле сражения, с которого бежит разбитая наголову армия, побросавшая в паническом ужасе своих убитых и раненых. А перекалеченную, как характеризовал добродушный генерал, "сволочь" -- покрытую брезентами от глаз людских,-- как окоченелые бревна, везли ломовые фуры на Ваганьково кладбище. И войска, которые не поспели охранять живых от смерти, окружили с заряженными ружьями кольцом своим мертвых, чтобы не рыдала над ними, нарушая праздничное благополучие, обездоленная, осиротелая, скорбью и местью пылающая жизнь.
По городу плыла молва... страшная, чудовищная... Трупы считались ею сперва десятками, потом сотнями, потом тысячами... И, к ужасу населения, только этот третий счет был близок к истине... Бывают бедствия, которые молва преувеличивает, Ходынку она никак не могла в полную ее величину вообразить.