И умерил шаг, только когда они, пройдя с версту, очутились у водокачки, где было просторнее и отдыхающий народ кучками сидел на земле.
-- Н-ну,-- сказал он, сняв шляпу и вытирая платком лоб,-- вынес Бог... и другу, и недругу закажу... Теперь, Алевтина Андреевна, хоть и в обморок упадете, не испугаюсь... Ну...
Но Сережа, не отвечая, вдруг всплеснул руками и воскликнул:
-- Смотрите-ка, смотрите-ка... в ту сторону по шоссе едет Красный Крест... Да что же там делается такое?
В кучках людей, сидевших на земле, появились уже счастливцы, побывавшие у трибун и получившие драгоценную кружку. Их легко было узнать даже без узелков, в которых скрывалась их добыча,-- по истомленному, больному ввду, по растерзанной одежде. Оглушенные, оглупленные толпою, они казались выходцами с того света -- и отнюдь не из рая, но прямехонько из ада, где их долго и безжалостно трепали и мучили...
Один из таких выходцев, рыжеватый бледный мужчина в остатках пиджака, с выдранным рукавом и трещиною по шву во всю спину, заслышав голос Истуканова, поднял голову, повязанную носовым платком, и поклонился. Истуканов остановился.
-- Что за чудо? -- сказал он, удивленный, пропуская вперед Алевтину Андреевну с Альбатросовым и Сережею.-- Какими судьбами? Тимоша! Никак ты?
-- Я, Василий Александрович,-- отозвался выходец, учтиво светя с воскового лица красивыми синими глазами,-- извините невежество: встать пред вами не могу, очень ноги помяты... и к тому же в такой вид приведен, что даже не знаю, как войти в город... Извольте видеть...
Он оглянулся, нет ли поблизости женщин, и вынул из-под себя ногу, одетую вместо штанов и белья в какую-то длинную бахрому из серого трико и драного холста. Белое тело синело пятнами жестоких ушибов, багровело ссадинами.
-- Вчера только тройку обновил,-- говорил он,-- семьдесят пять рублей плачено... Каково, Василий Александрович?.. Котелок, пальто там оставил... как сам выдрался, вот лежу и не понимаю...