-- Смотри, Таратайкин! -- повторил он суровым голосом человека, который безнадежно знает, что говорит то, чего говорить не стоит, и грозит чем-то, чего сам не знает, а если бы и знал, то не исполнит, однако старается внушить, будто верит в слова свои и надеется на их силу.-- На тебя жалуются. Я все знаю. Шутить не стану.
Таратайкин выслушал внушение с опущенными глазами, щеками, углами губ, палками усов, бесцветный и хмурый, как заоконное кислое утро.
"И чего канителишь? -- безмолвно говорила скучливая игра его белесых бровей.-- Твое ли дело? И тебе все равно, и я не перестану. И оба мы это прекрасно понимаем, понимали и впредь понимать будем. Черт ли тебя дергает языком воздух трясти?"
И -- единственно чтобы великодушно дать начальству развязывающий выход, изобразил глазами вялый испуг и произнес, как суконку прожевал:
-- Уж и не знаю, ваше превосходительство, какие могут быть на меня жалобы. Кажется, служу. Единственно, что злодеи мои...
-- Да! Злодеи! -- Облегченный Рутинцев принял предложенный ход и разрешил праведный гнев свой в усмешку.-- Злодеи!.. Грамотный? читаешь? "Ревизора" в Александринке видел? "По чину бери!.."
На эти слова Таратайкин даже уж и не возразил ничего. Но, когда начальник кончил, он спокойно заговорил опять:
-- Так что, коль скоро граф Оберталь пожалуют...
-- В три часа в департамент,-- сухо оборвал Рутинцев. Но курьер решил поставить на своем. Он знал характер Рутинцева. И, зная, ломал дурака.
-- Стало быть, прикажете и графу Оберталю в департамент? -- тянул он, следя за сердитым ростом румянца на совсем еще свежих щеках юного генерала.