-- У бельсерочки?.. Не обижайте бельсерочку, Пожарский. А впрочем, черт с ней. Красивая женщина, но неблагодарная дрянь... Мои репортеры на всех раутах и балах называют ее туалеты первыми в городе, а она смеет мне говорить, что Максим Горький -- новый русский Гомер!.. Гомер!.. И для чего это, право, женщин подобным словам учат!..
III
Назавтра Авкт Рутинцев проснулся, нельзя сказать, чтобы поутру, а во втором часу дня, разнеженный автоматическою мыслью: "В три часа у меня свидание с Аланевским".
И в ту же минуту застучал в дверь номерной слуга, которому "с вечера", то есть в девять часов утра, было приказано кем-то, кто доставил бесчувственного Авкта домой, непременно разбудить барина ровно в двенадцать. Это была уже четвертая попытка. Первые три стука до слуха Авкта не достигли.
Авкт сел на кровати и обвел растерянным взглядом номер свой, узкий и длинный, набитый всякою ненужною мебелью и, как водится, лишенный решительно всего, что необходимо для уюта и сколько-нибудь постоянного жилья. Хозяин гостиницы, по-видимому, держался того довольно распространенного в этом классе людей взгляда, что у постояльцев его лишь две потребности неотвратимы: спать и приводить в порядок свою физиономию, одежду и прическу. Поэтому кровать была хорошая и зеркал навешено столько, что теперь Авкт Рутинцев беспомощно водил глазами от стенки к стенке, изыскивая место, которое не показывало ему лика дикого и багрового, копны взлохмаченных, ставших на мокрую мочалу похожими волос и налитых кровью глаз, утонувших под распухшими веками, точно в пуховых подушках.
"Безобразие! -- сердито думал он, натягивая штиблеты.-- Скандал... Дойдет до брата -- что он скажет?.. Проклятый город! Хорошо еще, что я здесь один, на холостом положении. Вернись этаким домой в Москву, Авдотья мне напела бы... Безумный город!"
Покуда он одевался, пил кофе и сельтерскую воду и пудрою приводил чудовищную маску похмелья хоть в некоторое подобие обычного благообразия, глупые ненужные предметы нелепой комнаты -- каждый -- посылали ему какой-либо выразительный очередной упрек, словно только затем эти шифоньерки, кронштейны и пуфы и были сюда понапиханы. Подтяжки висели на гармонике калорифера, пенсне -- к удивлению, не разбитое -- нашлось в тумбочке у постели. Платье, уже вычищенное слугою, аккуратно было сложено на стуле у двери, но на нем так же аккуратно сложен был правильный бледно-палевый квадратик чего-то, очевидно, при чистке обретенного в карманах. Недоумевающий Авкт слабою рукою потянул квадратик к себе, а он стал разматываться, пока не повис длиннейшим и тончайшим шелковым женским чулком... Авкт даже плюнул. Откуда он сделал столь неожиданное приобретение и где осталась пара к палевому чулку, память решительно отрекалась подсказать.
-- А чулок хороший,-- оценил он,-- пара таких рублей двенадцать стоит. Удивительно, как позволили увезти... Тоже хороша была, должно быть, та-то!
Но -- кто эта таинственная "та-то", лишенная им двенадцатирублевого чулка, он так и не мог сообразить. Несомненно, что не креолка, к которой затащил их вчера -- его, Пожарского и Оберталя -- Брагин. У креолки этой, маленькой, одутловатой, оливковой женщины, вялой и скучной в своем богатом пансионе у Таврического сада, точно тропическая обезьяна в холодной клетке, они вели себя с совершенною благопристойностью.
-- "Как в лучших домах..." -- не угодно ли? -- восхищался Пожарский.