Брагин креолки своей заметно побаивался и хозяином распоряжаться у нее не смел. Бутылку шампанского она им дала, но, когда Брагин заикнулся о следующей, энергически махнула пальцем перед носом своим и сказала, как отрубила:
-- No.
И под жестом и звуком ее южного "no" Брагин лишь насильственно засмеялся и стал притворяться пьянее, чем был, и будто ему вдруг страшно захотелось спать. Тогда они оставили его у оливковой девицы, а сами поехали -- Оберталь на обед к графине Буй-Тур-Всеволодовой, а Пожарский с Авктом -- прокатиться, освежения головы ради, по островам. Катаясь, Пожарский вспомнил, что у него в бумажнике лежат два билета в оперу, оставленные ему приятелем-абонентом, который вчера уехал с женою за границу. Решили слушать "Тангейзера". Заезжали домой -- к Пожарскому на квартиру и в эту вот гостиницу -- менять визитки на смокинги, брились, чистились в парикмахерской. Очутились в синем сумраке Мариинского театра и, покуда охотники на сцене уговаривали безмолвного Ершова:
Вернись к нам, о, Генрих, милый,
Споры оставь, забудь разлад...--
Пожарский трижды толкал Авкта вбок и говорил ему сдавленным шепотом:
-- Не спи!
Потом стало занимательно. Полился мощною волною красавец голос Яковлева, умно и страстно врывались в слух теноровые вопли Ершова. Дремота отступила. Стало трезво, возбужденно и приятно. Авкт подобрал с колен упавшее пенсне и радостно слушал. А в светлых и шумных антрактах Пожарский указывал Авкту в партере и по ложам петербургские знаменитости. В курилке пришлось пожать много рук и сделать несколько любопытных знакомств. Андреевский, в вихрах рано седеющих волос, придержал руку Авкта в теплой нервной руке своей и не столько сказал, сколько пропел, как соловей, даже по-соловьиному щуря блестящие глаза свои, что-то очень красивое и значительное о Вагнере, Гейне и легенде Тангейзера,-- да вот теперь припомни-ка что! Карабчевский, с лицом трагического актера, как вывескою кипящего нутряного огня, готового разразиться пылким монологом по востребованию, стоял в коридоре, не входя в фойе, окруженный, как модный же актер, поклонницами таланта. Они тявкали снизу вверх, словно маленькие мохнатые болонки и породистые тонкононогие, извивающиеся гибкими телами левретки, а знаменитый адвокат смотрел на них сверху вниз "мистическими" глазами, повесив черную гриву, как большой и сильный водолаз. Длинный, тонкий, поджарый, в преждевременно и необыкновенно белой седине, со странными под золотом очков глазами, смешавшими в себе надменную насмешку жесткого опыта и природную доброту, совершенное неуважение к людям и загадочное искание смутной, далекой надежды, скептическую едкость смелого дельца и скорбное разочарование обманутого фантазера,-- пробирался левым проходом, будто травленый сутулый волк, насмешливый Коломнин. Как молодой лев, возвышался у барьера оркестра благородною буйно-кудрявою головою артиста широкоплечий Яша Рубинштейн, с профилем римского императора, с благожелательною детскою улыбкою навстречу всему живому миру. Вездесуще мелькало тонкое -- будто дорогой фарфор, насквозь прозрачное -- лицо молодого князя Барятинского, настолько юное, что казалось девичьим: точно у гётевской Гретхен вдруг выросли борода и усы. И кометою из библейских времен тянулась седая борода патриархального Петра Исаевича Вейнберга, с таким торжественным обликом, будто он только что принимал участие в поклонении волхвов, принесших злато, ладан и смирну,-- с новым анекдотом на иронических губах, с тонкою усмешкою в глубине старых, многоопытных, семитических глаз.
Всех и вся знал Пожарский, и голос его, с характерными хмыканиями после каждой фразы, с перебивами вечного "не угодно ли?" втекал в ухо Рутинцева, точно в трубу уличную дождевой поток, смывающий с мостовой и тротуаров сор, накопленный движением жизни: окурки, обгорелые спички, апельсинные корки, бумажки брошенных реклам, скорлупу, помет конский, размокшие коробки от папирос, обертки от леденцов и шоколада. Всех и вся знал Пожарский, но все его знание сводилось к одному: кто где и за что, сколько взял "бесчестия", как продался вон этот сановник вон тому аферисту, какой гонорар содрал такой-то адвокат за защиту такого-то обер-жулика и казенного вора, во что обходится Министерству финансов негласная субсидия вон тому толстенькому, бритенькому журналисту. Развивалась, как упругая спираль, та спокойная, безразличная сплетня, от которой в Петербурге новичков мороз подирает по коже в первое время, пока они сами не напитаются ее атмосферою, безразличной к правде или лжи, которую лепечет язык, к происхождению, откуда зародился этот лепет; и к результатам, которые он в состоянии породить. Восемнадцать человек стояли у барьера оркестра, обернувшись лицом к зрительному залу, и только троих не знал Пожарский, а для всех остальных этих гордо выпяченных груцей, мундирных или белых с эмалевыми белыми же запонками, были у него готовые аттестации, как ярлыки:
-- Помнишь? Миллионное дело: пожар застрахованных складов... Не угодно ли?