-- Вот я тебе сейчас о пятнадцати синьорах "слухи" их сообщил. Не угодно ли? Что же -- ты воображаешь -- обо мне моего собственного "слуха" нет в Петербурге, что ли? Как бы не так. И каждый из пятнадцати, если ты с ним обо мне заговоришь, конечно, этот "слух" мой тебе прежде всего преподнесет: не угодно ли? А при встрече дружелюбно оскаливаем друг пред другом зубы, крепко трясем руки, водку пьем, семгой закусываем, играем в винт и рассказываем похабные анекдоты...
Как нарочно, мимо прошел тот внушительный господин, о котором Пожарский только что говорил, будто у него в доме после обеда не следует играть в карты. И оба они -- господин и Пожарский -- проделали всю церемонию дружеской встречи по программе: радостно улыбнулись, зубами дружески оскалились, руки потрясли, словно лет десять не видались...
-- Аглая Сергеевна? -- участливо спросил Пожарский.
-- Благодарю вас. Не решилась выехать. Она, знаете, так легко простужается, а погода...
-- О да, сейчас надо беречься и беречься.
-- Совсем не похоже на апрель.
-- Обыкновенно лучший месяц в Петербурге, но в нынешнем году...
-- А барометр все падает.
-- Но, говорят, это примета, что май будет хороший...
Поговорив таким образом с полминуты, словно оба составляли практические вокабулы для какого-нибудь иностранного языка, Пожарский и внушительный господин расстались, по-видимому, совершенно довольные друг другом, и Пожарский опять обратился к Авкту Рутинцеву: