-- Обратите внимание, Санданский, что говорит mademoiselle... Если заметите какое-нибудь неудобство, будьте любезны обратиться вот прямо к нему, Санданскому, mademoiselle...
Поездной прислуге вся эта суматоха начальства, кажется, доставляла большое удовольствие. Кондуктора насмешливо переглядывались, и помощник машиниста говорил с мостка, из облака только что выпущенного пара багажному:
-- Закрутились клопы вокруг купчихи-то...
-- Всякий свою пользу ищет,-- откликнулся багажный.
-- Им ли еще, дьяволам, от ихних-то доходов? Дай мне в год десятую долю того, что рыжая метла получает в месяц, я пред министром не стану из себя вьюна вить, не то что для богатой купчихи... И что она для них может? Не более как частное лицо... Нет, уж это -- так, собственная подлость в них говорит, не могут видеть капитала без преклонения...
-- На машину-то вам попало? -- подмигнул багажный.
-- Или мы не люди? -- усмехнулся помощник машиниста.-- Самому -- четвертная, мне -- красненькая, кочегару -- пять... До Бологого -- квиты. Там -- другая смена пойдет...
-- Этаких каждый день возить бы! -- вздохнул багажный.
-- Да дом на Невском купить бы! -- передразнил машинист.
Когда поезд тронулся, Авкт Рутинцев взглянул вдоль дебаркадера. Линия склоненных голов показалась ему выразительною. И лысина, как зеркало, Датурова, и мадонноподобный профиль его жены, и ноздри Пожарского были устремлены к окнам вагона, точно там скрывалась отбывающая чудотворная икона. Да и на своем лице он чувствовал слащаво-искательную улыбку не весьма достойного выражения, как и жест, которым он держал в воздухе над головою свою котиковую шапку, тщательно стараясь сочетать фамильярность только с учтивостью, не переходя в подобострастие. Два артиста, врач из молдаван или греков, три гвардейских офицера и важный вице-директор важного департамента с пожилою тонкою женою -- все имели вид больших и малых комнатных собак, вставших на задние лапы, чтобы хоть понюхать аромат вкусного кушанья, которое мимо них высоко проносит на блюде лакей к господскому столу. Сзади козыряли красные шапки, тянулся в струнку полицейский офицер, впереди аршин проглотил и очи вылупил исполин-жандарм. Из движущихся окон вагона притворно и ненужно улыбались широроколицый, белощекий и белоглазый осанистый Реньяк, длинный, тощий, вихрастый Альбатросов, вялая Таня с опущенными ресницами и безлично-смазливенькая физиономия Хвостицкой, ее подруги-консерваторки, на положении компаньонки, но, в уважение хорошего дворянства, без этого имени. Все четверо отлично понимали, что они нисколько не интересны жадным собачьим глазам на дебаркадере, рвущимся только к одному окну, где осветилась электричеством величественно склоненная под черною шляпою голова Анастасии Романовны, а из-за плеча ее корчило нескрываемо презрительную гримасу японское личико смеющейся Маши. Но все-таки почему-то кивали и делали вид, что им очень весело, и что они к себе относят веселые улыбки и поклоны остающихся, и что этим последним их прощальные улыбки и поклоны тоже могут доставить какое-то удовольствие. И, когда видение это исчезло, уйдя из электричества в темную ночь, и остался от него только глухо удаляющийся рокот, Авкт Рутинцев, надевая шапку, чувствовал в себе двойственно -- и стыд, точно он несколько минут в лакеях послужил, и какое-то глупое, почти гордостью расплывающееся самодовольство: "То-то наша Москва-то! Вот тебе и "порфироносная вдова"!-- думал он, оглядывая группу провожавших.-- Нет, "новая царица", ты еще перед нею попрыгаешь".