Авкт, сконфуженный, водил за ним толстым золотым пенсне и с досадою на себя думал: "Дернуло за язык-то... Угораздило же!"
-- То есть...-- сказал он, изучая в одном из перекрестных зеркал щегольской покрой Илиодорова форменного фрака.-- То есть... видишь ли, ты напрасно так остро принимаешь... Я совсем не в том смысле. Я лишь относительно общего, так сказать, поля действий. Потому что, согласись, все-таки: пользуетесь же вы ими...
Илиодор повернулся к нему с торжественно-строгими глазами.
-- Вон -- я вижу -- дворник, чтобы мести улицу, пользуется метлою,-- произнес он с поучительною важностью,-- но разве он метла?
И, поставив вопрос, как Сократ, победоносно ждал ответа.
Авкт, как побежденный Критий или Алкивиад, должен был согласиться, что дворник отнюдь не метла.
-- Пользуемся,-- с великодушно прощающим вздохом продолжал успокоенный Илиодор.-- Кури, пожалуйста,-- спохватился он, указывая брату на табачный прибор.-- Для вас же стараемся, господа российские дворяне! О Москва! Привыкли вы там, князья-бояре, белая кость, либеральничать, фрондируете чуть не с Грозного царя, и настолько слепит вас фрондерская наследственность ваша, что вы уже на друзей фыркаете, как на врагов.
Авкт Рутинцев, польщенный неожиданным открытием, что он с Грозного царя фрондирует, тоже немножко выпятил было дворянскую грудь и лихо оправил пенсне. Однако наивная добросовестность его -- всегда и всюду enfant terrible {Ужасное дитя (фр.).} -- была ему с измладу и довечный враг.
-- Я, брат, откровенно сказать, ни на кого не фыркаю,-- сказал он, расплываясь в ухмылку, с обычным своим добродушием.-- Зарабатываю хлеб свой в поте лица своего и благословляю дающего он. А затем всякое даяние благо, всякий дар совершен, и всякое дыхание да хвалит Господа.
Илиодор засмеялся, водя в воздухе папироскою и качая головой.