-- Если человек рыцарь и любит даму... а?.. И если дама льет слезы, ломает руки и признается, что она совершила глупость?.. а?.. Подписала вексель, который отдал ее в руки хама-ростовщика и подозрительной женщины?.. а?.. И если этот человек, который рыцарь, говорит: у меня нет денег, чтобы выкупить ваш вексель... а?.. Но я готов выдать от себя вексель на двойную, тройную сумму против вашего? а?.. И если ростовщик с ростовщицею согласились, и человек, который рыцарь, написал на себя векселей на столько, как ему велела дама?.. а?.. И если потом он пожелал, чтобы ему показали выкупленный вексель, а дама сказала, что его уничтожила?.. а?.. И если человек, который рыцарь, после узнал, что никакого векселя на даму у ростовщика не было... а?.. И если его собственные векселя учтены якобы ростовщиком, но на самом деле для той дамы?.. а?..
Немецкое лицо делается страшно, как багровый юшмар, глаза ползут из орбит на Авкта, как две белые, испещренные толстыми красными жилами черепахи, и азиатская шашка стучит в пол вагона, и железный голос гудит: "Он ей сказал: comtesse, вы меня обманули и разорили... а?.. Я нищий благодаря вам... а?.. У меня нет никаких доказательств, что это вы меня разорили... а?.. Она отвечала: я виновата, что позволила себе с вами маленькую хитрость... а?.. Но я совсем не хочу вас разорять, проценты по векселю буду платить аккуратно и, когда окажусь при деньгах, заплачу валюту и возвращу вам документ... а?.. Он был рыцарь, он любил, он согласился... а?.. Но если она никогда не хотела оказаться при деньгах?.. а?.. И если человек, который рыцарь, должен был тянуться из последних сил, чтобы платить ростовщику чертовские проценты и оправдывать сроки? а? И если он должен был унизить свое имя и стал игрок, чтобы жить сообразно своему положению в свете, и если он теперь висит на ниточке, и товарищи не сегодня-завтра предложат ему выйти из полка?.. а?"
Авкт мерно кивает головою. Немецкое лицо расплывается на два лица, две черепахи на четыре, шашка в две шашки. Голос шмелем гудит откуда-то издали: "Что человек разорился -- это черт с ним, это судьба... а?.. И этот вексель -- для его долгов -- как капля в море... а? Но он есть надругательство над рыцарским чувством благородного человека -- а? И благородный человек когда-нибудь, если жив будет, все свои долги заплатит, но этого не заплатит... нет!.."
Не то поезд грохочет, ускоряя железный ход свой, не то слышится болезненный, злобный, мучительно-кошмарный, почти сумасшедший смех чей-то, а железный шмель гудит: "И он сказал даме: я ничего не сделаю вам худого, потому что я рыцарь,-- а? -- но берегитесь, чтобы вексель, которым вы меня обманули, не был привязан мне, утопающему, как жернов на шею... а?.. Потому что тогда я перестану быть в отношении вас рыцарем и сделаю вам гросс-скандал... а?.. И дама знает, что человек очень может сделать ей гросс-скандал, и боится человека... Потому что хотя она очень важная дама, а он не более как обеднелый солдат, но он знатный рыцарь, а она только счастливая выскочка -- а? И нет в России высокого места, куда бы он не имел возможности быть вхожим столько же, как она... даже больше, чем она,-- а?.. И хотя она чрезвычайно важная дама и имеет всемогущие связи, но его нельзя выслать из города, посадить в тюрьму или сумасшедший дом, как это бывало с другими... о, нет! его нельзя!.. а?.. Предки человека спасали Петербург от нашествия иноплеменников и менялись с Шамилем оружием на поле брани... а?.. Человек мог бы сделать даме много-много неприятностей, но он не сделал ни одной, потому что он рыцарь... Но если... пусть бережется,-- а? Потому что тогюа он сдержит слово позабыть, что он рыцарь, и она получит свой гросс-скандал, после которого она будет уже не важная дама, но потерянная женщина... а?.. Он может! И она знает; что он может... Хоть на панихиде в Петропавловском соборе! Хоть на посольском рауте. Хоть на обеде! А?"
IV
В то время, как Авкт Алексеевич Рутинцев с крутыми, кровью налитыми глазами ехал в департамент "Приобретений и отчуждений" на аудиенцию к знаменитому директору Аланевскому и сквозь чудовищную головную боль обдумывал, то есть, вернее, припоминал, как ему связать в систему доказательного доклада обрывки и обломки разрозненных и разогнанных вчерашним алкоголем мыслей,-- в этот самый час поезд, с которым вчера отбыла из Питера княгиня Анастасия Романовна Латвина, давно уже отцепил ее салон-вагон на станции Порхово и, продолжая свой медленный ход, подползал понемножку к глухому полустанку, откуда считалось 37 верст лошадьми -- ближайшее расстояние к уездному городу Дуботолкову. До полустанка в поезде оказался лишь один пассажир третьего класса; обер-кондукгтор давно уже отобрал у него билет; еще после Твери, а теперь он старательно и умело, с ухватками много и бедно путешествовавшего странника увязывал ремни своего довольно грузного узла с подушками в вытертом тигровом одеяле. Был тот пассажир мужчина лет уже пожилых, необычайно рослый и широкоплечий, в дешевом драповом пальто и шляпе-калабрийке, должно быть, много лет тому назад покинувшей скромный магазин, в котором она была куплена. Несмотря на свой потертый вид, билет третьего класса и мужикоподобие с лица и фигуры, пассажир был человеком гораздо более значительным, чем показывали его приметы. Состоя с некоторого недавнего времени сверхштатным чиновником того самого департамента "Приобретений и отчуждений", в который теперь ехал Авкт Рутинцев хлопотать об изменении магистрали новой Никитинской железной дороги с города Вислоухова на город Дуботолков, мужикоподобный господин употреблялся директором Аланевским лишь по поручениям, требовавшим совершенной доверенности. И сейчас он ехал с таковыми же: проверить на месте цены и сметы подлежащих отчуждению владений в соперничающих уездах, а также обревизовать действия оценочной комиссии по вислоуховским землям, где отчуждение было уже намечено. Соперничество двух захолустных городов -- казалось бы, весьма незначительное по существу -- неожиданно запутало в себе такие капиталистические силы и власти, что еще более неожиданно выросло чуть не в яблоко раздора между двумя крупнейшими ведомствами, из которых самое денежное тянуло за Вислоухов, а самое властное -- за Дуботолков. И второе настолько выразительно тянуло, что денежное ведомство начинало уже смущаться и подумывать: не уступить ли? С целью взвесить шансы и поступить сообразно их весу душа и воротила денежного ведомства, хотя и не глава его, Валентин Петрович Аланевский командировал мужикоподобного господина в эту поездку -- "все равно как бы самого себя". Звали мужикоподобного господина Николаем Николаевичем Лукавиным.
Ковда Николай Николаевич Лукавин рекомендовался новым знакомым: "Лукавин!" -- редкий мог удержаться от улыбки. До такой степени эта обличительная фамилия, неизвестно за какие грехи неведомых предков доставшаяся Николаю Николаевичу от скромнейших его родителей, не шла к широчайшей и краснейшей волжской образине, честным, наивно вылупленным глазам верной большой собаки, бурлацкой бороде рыжею взлохмаченною лопатою, грузному телу, скучающему в пвджаке по косоворотке и поддевке, степенным простонародным ухваткам, глухо ревущему, окающему басу и демократическому размашистому жесту, которым Николай Николаевич протягивал знакомым могущественную свою руку. В новом веке так руки не подают. Это -- пережиток доверчивого романтического народничества, жесткое привидение из кружковщины семидесятых годов.
Встречную насмешливо-ласювую улыбку Николай Николаевич настолько привык видеть на чужих лицах, что, кажется, искренно почитал ее естественным и пристойнейшим выражением глаз и губ человеческих и, когда в ком ее не замечал, даже втайне смущался, пугался и дичился:
-- Ишь, сурьезится... неясный человек! А может быть, и "она"?
Мир свой Николай Николаевич делил по политике -- двояко: на левых и правых, центра не признавал, а вообще -- трояко: на людей ясных, неясных и, с позволения сказать, "сволочь". Последнюю он при дамах деликатно заменял местоимением "она", но, чтобы отличить от местоимения, склонял как существительное: "она, оны, оне, ону" и т.д. К первой категории относились, в его мнении, из передовых люди, всегда носящие душу нараспашку, имеющие готовое мнение о каждом политическом и социальном вопросе и громкое откровенное слово на языке, привычном высказывать кстати и некстати все свое сокровенное. Лишь бы слушал его, ясного человека, другой подобный же ясный человек: слушал, не слушая, думая о своем, перебивая, говоря вразлад, волнуясь, спеша и сам до дна изливаясь среди табачного дыма столбом, над засыпанным папиросным пеплом столом со стаканами пива либо остывшего чаю. Ко второй -- всех, кто умел держать язык на привязи; слово почитал данным для того, чтобы скрывать мысли, а глаза -- чтобы держать их под заслонкою несменяемого ровного выражения, прячущего чувство; к душевным излияниям оставался не склонен даже после третьей пары пива, умел вовремя сделать и сдать срочную работу; туго брал и давал деньги взаймы; в споре дослушивал до конца вопросы и возражения и, когда сам начинал говорить, не позволял себя ни перебивать, ни уводить своей спокойной и размеренной речи в сторону от темы. И, наконец, третья категория -- "она" -- включала весь мир, отличенный светлою пуговицею, титулом, крупным чином, эполетами, капиталами живущих в собственных домах либо многотысячных квартирах, ездящий в экипажах на резиновых шинах, завсегдатайствующий в дорогих французских ресторанах и кафешантанах, не читающий Михайловского и "Русского богатства", благодушествующий за "Новым временем" и скептическою порнографией "Вопросительного знака". Но эта категория для Николая Николаевича, собственно говоря, реально не существовала вовсе -- по крайней мере до последнего времени века его, ибо, дожив до сорока с лишком годов, он до сих пор встречался с "оною" по преимуществу лишь в условиях, так сказать, обязательных -- узником по одиночным и пересыльным тюрьмам, подсудимым на допросах, поднадзорным в ссыльных городах. Вне же этих принудительных свиданий Николай Николаевич отрицал и отметал всякую в "оне" для себя надобность и просто-таки "оны" не замечал. Идет по Невскому мастеровой, артельщик, приказчик, стуцент, швея, курсистка, едет извозчик, скулит нищий, зазывает проститутка -- Николай Николаевич их видит, слышит; понимает, чувствует: это настоящий, живой свет. А -- рядом -- генерал вышагивает предобеденную прогулку, банкир катит на рысаках, кокотка в драгоценных мехах -- это так, мерещится мифология, и для чего она Николаю Николаевичу в глаза лезет, неизвестно. Может быть, просто потому, что Николай Николаевич сегодня с ясными людьми много пива выпил, так -- кому чертики, а ему генералы... Что касается ясных и неясных, то Николай Николаевич уважал и даже втайне побаивался последних, чувствуя себя при них, как солдат при офицерах; но истинно и всей душою любил только первых. Для ясного человека он готов был и рубашку с себя снять, и душу положить по мере надобности, и нельзя сказать, чтобы с большою разборчивостью. Сколько жуликов осчастливил он на веку своем этою своею влюбленностью в ясных людей,-- история умалчивает, так как считать -- рукой махнула. Ясный человек вкатил юного Николая Николаевича в первый студенческий арест и высылку на родину. Ясный человек свел у Николая Николаевича два месяца спустя после свадьбы молодую жену и три года спустя великодушно возвратил ему ее с двумя младенцами и в ожидании третьего. Ясный человек убедил Николая Николаевича, тогда еще едва совершеннолетнего, продать скудное свое именьишко, а деньги отдать ему "на партию". И надо отдать ему справедливость: деньги дошли по назначению, так как хотя ясный человек оказался ни с какими партиями, кроме бильярдных, не знаком, но зато с последними сближался на Нижегородской ярмарке яростнейше до тех пор, покуда из капитала, вверенного ему Николаем Николаевичем, не иссякла последняя копейка. Потом, уже в настоящем деятельном и партийном возрасте, из-за человека, которого звали Дегаевым, Николай Николаевич увидал "вкрутую" и Петропавловскую крепость, и якутскую ночь. А по счастливом возвращении лет через десяток попал ради хлеба благодаря ясному же человеку на отчетную должность в частном банке. Здесь на директорских местах сидели тоже все ясные люди. И так ловко сидели, что если бы не присмотрелись вовремя со стороны некоторые неясные друзья Николая Николаевича да не выхватили бы этого Божьего младенца из омута, в который он усахарился, то пришлось бы ему пересеть вместе со своими ясными директорами на скамью подсудимых по делу уже отнюдь не политическому. Все подобные уроки нисколько не исцеляли Николая Николаевича от слабости его к ясным людям -- тем более что к пожилым годам развилась у него и другая слабость: считать себя необыкновенно тонким человеком и старым воробьем, которого на мякине не обманешь.