-- Пропадет в Питере это удивительное явление сибирской фауны,-- с сердитою жалостью говорил о Николае Николаевиче в тот день, как газеты огласили позорный крах банка, из которого его успели извлечь, редактор передового журнала: в высокой степени "неясный человек", потому что под тонкою сдержанностью старосветских манер и наружностью старого французского дворянина-гугенота носил он сердце чуткое, теплое, отзывчивое. И секретарь редакции -- такой же "неясный человек", потому что хорошо прошел и с благоговением усвоил школу своего знаменитого патрона, подтвердил, кивая, словно скворешницею с высокого шеста, маленькою, лысою -- на сухой, жилистой шее,-- головой:
-- Пропадет. Наивен очень. Так из каши в кашу и будут им пошвыривать разные ясные человеки.
-- Не понимаю,-- откликнулась из-за стола своего с балюстрадою заведующая конторою, пожилая девица, популярнейшая в образовательных обществах и комиссиях Петербурга.-- Не понимаю, каким образом этот святой ребенок, которого каждый, кто хочет, может уверить в чем хочет, был партийным бойцом, стоял на ответственных революционных постах...
-- А дисциплина-то на что?-- возразил секретарь.-- Солдат. В вожди он никогда и не посягал, но солдат -- великий. Храбрости беспредельной, честен -- аж даже жандармские офицеры при допросах стараются больше сукно на столе разглядывать, чем Лукавину в буркалы посмотреть, и талант исполнительного повиновения -- совершенно исключительный... Вы думаете, это часто? В России-то? Лукавин -- вне дисциплины -- ни к черту не годен, первый встречный плутяга обведет его вокруг пальца и возьмет голыми руками. А Лукавину в дисциплине цены нет. И умен, и догадлив, и проницателен, и изобретателен, и хитер даже. Из тех, знаете, людей, которым суждено -- танцевать от печки. Но зато лишь была бы печка, от которой начать, а потом они так станцуют, что и внучки помянут, какие кренделя дед выписывал ногами... А Россию-то как знает? Ведь от Архангельска до Тифлиса, от Вержболова до Якутска собственными ногами исхожено, на Кубани жато-кошено, на Волге -- Каме плоты гонял, на Урале лес рубил, на Мурмане с поморами тюленей бил... какого только мужика и промысла он не изведал -- да не по-господски, голыми ручками, а в ровнях, всем хребтом, благо спина-то широченная... А нежность-то его душевная? Прирожденная деликатность? Ведь удастся же такая игра природы, что в тело Стеньки Разина попала душа чуть ли не гётевой Гретхен! Живет и симпатизирует Вселенной. Я думаю, что нет на свете человека, которого бы Николай Николаевич "не любил" -- так вот, просто, беспричинно не любил, только потому, что -- антипатия, физиономия не нравится... Если его вешать будут; так он на эшафоте еще успеет осведомиться, есть ли у палача жена и дети, каких лет, как по имени зовут, да и под саваном прободрит еще палача-то ласковым словом: "Не конфузься, мол, значит, Иван Семеныч, не ты вешаешь, люди вешают... А что ремесло твое гнусное, так ты его, значит, брось... Вот -- меня последнего повесишь, да и брось, значит, милый человек, а то -- что хорошего? Ребятенки поднимутся -- стыдиться станут... А покуда, значит, прощай, брат! Марфуньке-то с Алешкой своим скажи: дядя Николай кланялся, расти велел.."
Секретарь представлял Николая Николаевича удачно, похоже и говором, и лицом.
-- И любят же зато и его люди!..-- воскликнул он.-- Кто его знает, этого Лукавина. Умен ли он, глуп ли он -- этого в нем испытывать как-то никому в голову не приходит... А вот -- душу свою перед ним открыть и совестью своею его избрать -- всякого тянет. Что он в год народу переисповедует -- никакому монаху в лавре того не перевидать... И для всех у него есть свое особое слово -- душевное, наивное, не вычитанное, прямо из нутра. И от слова его каждому теплее и легче, точно в глаза совести своей заглянул, а та -- ничего, только усмехнулась с добротою да по плечу с жалостью потрепала...
Редактор, стоя у конторки с пером в руках, немножко рисуясь не по годам стройным, юношеским станом своим, качал серебряною бородкою, потряхивал серебряными кудрями и, склоняя тонкий профиль, которым он до шестидесяти лет продолжал нравиться женщинам, говорил:
-- Все это прекрасно, но сейчас-то я решительно не знаю, что нам с ним делать. Это какой-то особый талант. Куда бы его ни приставили, немедленно он изыщет мерзавца, который садится ему на шею, и заставляет его возить себя по лужам. Банк этот... Когда я вспомню, чем он, в невинности своей, рисковал, мороз по коже бежит: кошмар какой-то... Между тем ведь он же нищий совершенный, ему есть нечего, заработок необходим. Вчера он приходил в редакцию в таких сапогах... я подобных и не видывал... ажур какой-то. У гейневского нищего из "Атта Тролля", наверное, лучше были. Хотя бы синекуру ему какую-нибудь придумать при редакции, а?
-- Догадается, не возьмет... Он же отлично знает, что литературных способностей у него -- никаких, а по технической части у нас в редакции все занято.
-- Это правда, что догадается...