Улыбнулся и редактор тонкими губами, бледностью о болезни сердца говорящими:
-- Это верно. Облагораживать -- его ремесло.
И недели три спустя после этого разговора -- Николай Николаевич, сам себе едва веря, очутился причисленным к департаменту Аланевского -- самому деятельному и кипучему департаменту самого денежного русского министерства. Устроить это было нелегко. То есть Аланевский-то, польщенный, что о нем вспомнили и обратились к нему за услугой старые, давно покинутые и позабывшие о нем друзья "левой" юности, сразу же изъявил не только согласие, но даже особенно радостную готовность. Но Николая Николаевича пришлось тянуть в бюрократический хомут только что не на аркане.
-- В "ону" меня запрячь хотите,-- упорствовал он, наливая глаза кровью, фыркая и бросая кругом добродушно-зверские взгляды,-- да... только, значит, не на дурака напали... я, значит, пакостить в душе себе не хочу... я, значит, не пойду в "ону"... значит, чтобы меня презирали... значит, не хочу...
-- Что за пустяки, Лукавин! -- раздраженно оборвал редактор.-- Кто из нас может вас за что-то там презирать, если мы же именно и рекомендовали вас Аланевскому?
Николай Николаевич склонил очи долу.
-- Потому что, значит, уже презираете.
-- Да чудачина вы! послушайте! Ведь там же, в "оне" этой, как вы мило выражаетесь, давно уже -- из наших -- и Крестов, и Донау, и Верстаков, и Камилавкин...
-- Ах, скажите, какие бесспорные имена!.. Что же их, значит, уважаете вы за это, что ли? -- передразнил Николай Николаевич.
Редактор сдвинул к тонкой переносице тонкие брови и с досадою возразил: