Шлиссельбургский сборник "Под сводами" очень любопытен, но легко мог бы быть вдвое, втрое любопытнее. Следовало бы издать его не по-"благотворительному", но серьезно, как исторический документ, с объяснительными примечаниями, с комментарием. Никто из шлиссельбуржцев -- не поэт для поэзии, не беллетрист для беллетристики. Творчество их интимно и вне интимности кажется часто загадочным. А некоторые стихи и прозаические отрывки, слабые по форме и темные по содержанию, совсем не следовало бы печатать, раз публике еще не могут быть известны мотивы, вызвавшие их сочинение.
В особенности относится это замечание к стихотворениям юмористическим и сатирическим. Шлиссельбург -- такая глубокая трагедия, что его домашний смех, не растолкованный читателю связью событий, раздирает сердце, как дикий голос безумия. Рано нести его в публику.
Затем. Часть произведений, вошедших в сборник "Под сводами", принадлежит авторам, уже умершим. Тут -- понятно, нечего делать: остается печатать тексты с рукописей, как они сохранились. Но произведения авторов живых и благополучно здравствующих могли бы и должны были бы предстать пред публикою в более брачном убранстве, пройдя редакцию и корректуру творцов своих. Что такой редакции и корректуре сборник не подвергался, я могу суцить с уверенностью по стихотворениям Германа Александровича Лопатина, хорошо известным мне в оригиналах от самого автора. В сборнике стихотворения эти испорчены -- очевидно, через чужие пересказы по памяти -- безвкусными вариантами, к вялости которых решительно неспособен ни стройный, гордый ум Лопатина, каждую мысль отливающий в истинно бронзовую определенность, ни язык его, образный, меткий, пестрый, сжатый язык в совершенстве изученной великорусской речи... Вообще, мысль вывести Германа Лопатина -- того Германа Лопатина, которого Карл Маркс назвал когда-то "самым умным человеком в России" -- напоказ публике в случайной и совсем для него не характерной одежде стихов, писанных от безделья, тюремной скуки ради -- самую мысль эту я не нахожу удачною. Зачем это? Любое полемическое письмо Г. А., любой рассказ о революционном прошлом, записанный из уст его (потому что самого его писать свои воспоминания для печати -- невозможно уговорить), дали бы большой публике об этом громадном и полумифическом для нее человеке понятие более полное, чем дюжина стихотвореньиц. Из них же, кто знает Лопатина, выносит, улыбаясь, одно впечатление: "Ну, скажите пожалуйста! Даже и стихи хорошие иногда писал!"
А -- кто не знает -- тот и не узнает. Потому что в случайном подборе нескольких интимных рифм совсем не видать основной черты Лопатина -- богатырской жизнерадостности, благодаря которой и сейчас, после 22 лет Шлиссельбурга, рядом с этим вдохновенным человеком, стоящим на переломе седьмого десятка, почти все люди младших поколений кажутся вялыми, скучными, больными, маленькими старичками. Когда-то, при розысках Лопатина, давалось сыщикам как главная примета его -- "ничего не боится и обо всем говорит со смешком". "Герой без фраз",-- определил Лопатина Энгельс. Вот этого-то Лопатина и нет в сборнике "Под сводами". Чуть-чуть показывает он бодрое и открытое лицо свое в элегии "День рождения" -- превосходном и звучном стихотворении, напечатанном, к сожалению, тоже с погрешностями. Грубее всего напечатано посвящение "На именины" (В.Н. Фигнер): здесь искажены три стиха. В "Весенних муках" явная бессмыслица от замены глагола "мчатся" наречием "мрачно"... Запишу два коротеньких стихотворения Г. А.
СТАНСЫ
Последние жизни остатки
Горят, будто хворост в печи.
Куда как дни эти несладки!..
Безумное сердце, молчи!
Трещат и чадят, словно вспышки *)