Ѳ. Ѳома-торгаш.
Ъ. Ы. Ь. V.
Ужасная чепуха, но не успеваешь сказать: "Вот глупо!" -- как ловишь себя на том, что уже улыбнулся неожиданности идей и житейских образов, так нелепо возникающих из привычных начертаний алфавита, скачкам их, сочетаниям, диким диссонансам. В самом деле, попробуйте вообразить букву "У" в виде "учителя танцования и (!) логики", "Марфу Посадницу" между "лимонным соком" и "нейтралитетом", либо соседство "Юпитера" с "Эдуардом-аптекарем" и "ян-тарною трубкою".
Когда-то беззлобное смехотворчество, невинное зубоскальство an und für sich считалось на Руси остроумием хорошего тона и большого общества. В литературе оно породило Козьму Пруткова (союз графа А.К. Толстого и братьев Жемчужниковых), а в обществе кучу остряков и краснословов, вроде, например, уже легендарного ныне Никиты Всеволожского (покойный муж М.Г. Савиной). Острить считалось делом важным. Ради удовольствия сострить неглупые люди рисковали положением и карьерою. Тот же Никита Всеволожский на одном из высочайших смотров императора Александра II, когда царь предложил обычный заключительный вопрос: "Не имеет ли кто претензии?" -- выехал из фронта.
-- Ты, Всеволожский, имеешь претензию?
-- Так точно, ваше императорское величество.
-- На что же ты имеешь претензию?
-- На красоту, ваше императорское величество.
-- Отправляйся под арест!
Великосветское остроумие увядало по мере в того, как таяли выкупные, и почти исчезло в половине восьмидесятых годов. Лев Толстой добил его в "Плодах просвещения" великолепною карикатурою шалопая Петрищева с его делами, которые -- "фи и в то же время нансовые". Недавний хороший тон сделался общественным неприличием. Каламбур совершенно вымер, равно как исконное пристанище его -- водевиль. Знаменитые остряки и юмористы, как Всеволожский, Апухтин, Шиловский, сошли в могилу. Были кое-где кружки и компании, в которых еще старались сохранять прутковские предания (например, дом литератора Гнедича в Петербурге), но они не имели общественного влияния и дурачились по-домашнему, подспудно. Говорят, у Гнедича разыгрывались недурные пьесы-пародии ("Гамлет, или Дух в коридоре" -- кажется, В.А. Тихонова, "Жестокий барон", апокрифическая шалость, будто бы, Антона Чехова {См. во 2-м издании моих "Курганов" (1909. СПб. "Общественная польза").}, "Честь и месть" В.А. Соллогуба и т.п.). В Москве забавлялись на тот же лад шекспиристы ("Тезей", "Белая лилия" и другие фарсы Владимира Соловьева) и мамонтовский кружок ("Черный тюрбан" самого С.И. Мамонтова). В публику все это творчество не проникло и настолько было ей не нужно, что, например, "Вампука, невеста африканская", нынешняя пьеса-фурор петербургского "Кривого зеркала", при первом печатном появлении своем в "Новом времени", лет десять тому назад, прошла совершенно незамеченною, а в тех, кто заметил, возбудила недоумение и неудовольствие. Из газетного фельетона прутковская манера была вытеснена короткою строкою и английским юмором Дорошевича. Кажется, последний фельетонист, который еще остался верен древнему Козьме и пытается держаться старофранцузского esprit {Дух, стиль (фр.).},-- Александр Столыпин. Как юморист, он, несомненно, лучше и умнее, чем в роли политического комментатора, на которое осуждает его близкое родство с первым министром. Некоторые эпиграммы его были метки, злы и изящны по форме. Ему принадлежат многие шуточные стихотворения, приписываемые покойному Владимиру Соловьеву. Между прочим, смешная баллада "Пан Зноско стар", с уморительною речью исправника к пойманным разбойникам.