Ерьзя выступил пред публикою во всеоружии зрелого и широко развернувшегося таланта. Его гипсы надо считать уже десятками, и по хронологии их легко следить, как учился и развивался этот человек, как исчезала в нем копия и возникал вдохновенный и вдумчивый оригинал. Его "Сеятель" (крестьянин-мордвин, портрет отца художника) и "Косарь" сделаны настолько в стиле Константина Менье, что их легко принять, по первому взгляду, за вновь открытые оригиналы этого художника. "Поцелуй", "Нищий в Ломбардии", этюд женской фигуры, будто переродившейся из скалы,-- я не помню, как Ерьзя назвал эту работу свою,-- такая же типическая роденовщина. В портретных бюстах и статуэтках часто и долго звучат ноты Паоло Трубецкого. Проходят лейтмотивы Бистольфи, Бьонди и др.

Но вот Ерьзя сбрасывает с себя все влияния, все непроизвольные и вольные заимствования, которыми окружил а его беспорядочная школа самоучки,-- и творит свою "Тоску". Когда я взглянул на вещь эту, моею первою мыслью было: "Это музыка Бетховена, окаменевшая в мраморе!"

Оригиналом для "Тоски" Ерьзя взял свое собственное лицо, но переработал черты свои такою глубокою идеализацией, что они стали как бы общечеловеческими. Каждый, кто видит "Тоску" эту, узнает в ней свою собственную и отходит, глубоко потрясенный. Искусство достигло своей желанной и высшей точки: оно сроднило человечество в одном впечатлении, заставило разнородные души звучать в унисон на одной и той же страдальческой ноте.

Не думайте, однако, чтобы Ерьзя был одним из тех нытиков искусства, от которых в нашей пессимистической интеллигенции теперь прохода нет, и -- не знаешь, как их творчество воспринимать: не то панихиду пой, не то просто волком вой! Встречаясь с жизнерадостью, этот мордвин и сам умеет расцвести улыбкою и передать свою улыбку другим. В нем есть, когда надо, веселость и грация. Так, например, очаровательна его статуэтка -- портрет молодой одесской поэтессы и певицы, Изы Кремер, портрет г-жи Зои Ворсиловой и др. Трагики,-- а трагизм несомненно основная черта в даровании Ерьзи,-- обыкновенно умеют очень хорошо передавать комические роли. Вот, наоборот,-- оно редко выходит удачно.

Когда Шаляпин -- сам живая пластика -- познакомился с произведениями Ерьзи, восторгу его не было границ. Он сейчас же предложил молодому скульптору ехать в Россию, поселиться в его имении, устроить мастерскую и работать, как Бог на душу положит, лишь бы побольше да по собственной воле, не считаясь ни с чем, кроме личного вдохновения.

-- С наслаждением бы,-- отвечал бедный артист,-- но, к сожалению, есть препятствие.

-- Какое? Денег, что ли, нет? Так не бойтесь, найдем!

-- Нет, не то, а вот--для меня закрыта русская граница... Sempre lo stesso! {Не имеет значения, неважно! (ит.)}

Сколько русских талантливых людей беспомощно маются сейчас за этим заповедным порогом! Сколько сил, которым родина нужна, как Антею -- соприкосновение с матерью-землею, сохнет на чужбине в тоске по Волге, по степям малороссийским, по золотым маковкам Москвы, по широкому невскому разливу, по снегам кавказских гор. И -- как подумаешь, как они-то на родине были бы хороши и полезны!..

* * *