Увы! Если бы Иванушка Сологуб был хоть сколько-нибудь знаком с историческою литературою, то правдивость, присущая художественному таланту, никогда не позволила бы ему сочинить такой глубокой и пошлой неправды. Не в защиту русского любовного романа говорю это, а -- против лживого и тенденциозного контраста, сочиненного г. Сологубом по капризу отсебятины, без всяких к тому исторических данных, кроме разве романов Александра Дюма, по которым, очевидно, г. Сологуб и воображает себе старую Францию.
Читал ли г. Сологуб,-- не скажу уже: Рабле,-- но хотя бы Брантома и сочинения обеих Маргарит Валуа? Подлинные памятники "любви", как понимало ее лучшее, самое избранное и образованное общество во Франции XV--XVII века? Ведь это же такая вонь, которой -- не то что в русских старинных памятниках литературы, но, пожалуй, даже и в изустных похабных сказках скоморошьих не встретишь. И притом именно вонь грубая, беспримесная, без извинений и иллюзий. Вонь чувств и вонь языка. "Belles et honnestes dames" {"Прекрасные и добродетельные дамы" (фр.). } Брантома, то есть двор и аристократия Генриха II, Карла IX, Генриха III, Генриха IV, Людовика XIII, "выражались" словами, за которые теперь выведут даже из публичного дома, забавлялись беседами о предметах, которые в наше время даже гг. Арцыбашев, Каменский и Сологуб почли бы непристойными к громкому обсуждению. Что касается идеалистических выкрутасов, коими будто бы была окрашена любовь на старинном Западе, то -- напомню хотя бы "une belle et honneste dame", которая, по свидетельству Брантома, выбирала друзей сердца, наблюдая из окна дворца своего за lieu d'aisance... {Отхожее место... (фр.). } Комментаторы давно выяснили, что эта belle et honneste dame -- не кто иная, как Катерина Медичи, супруга короля Генриха II, мать Генриха III и Карла IX. А это далеко не худший эпизод знаменитой хроники.
Нет, уж что угодно, а женщину-то русскую пусть оставят в покое. От Рогнеды к Ярославне,-- к Ульяне Вяземской,-- к Анастасии Романовне, жене Грозного,-- к Ирине Годуновой,-- к Ксении Годуновой,-- к Ульяне Лазаревской,-- к боярыне Морозовой,-- к протопопице Настасье,-- к царевне Софье Алексеевне,-- не годится она для похабного анекдота. И бесконечно много дряни в голове надо иметь для того, чтобы драму Ваньки Ключника, для которой даже простая-то русская песня умела найти сильные трагические тона, обратить в гнусный водевилишко с прением телес и раздеванием до нижнего белья, по рецептам буржуазно-интеллигентского фарса. Не велика сила был покойный Антропов -- первый, преобразовавший "Ваньку Ключника" в пьесу для сцены, но сравнительно с г. Сологубом, он -- Шекспир. Человек литературу изучил, язык бытовой усвоил, чутьем к эпохе и среде, сколько таланта хватило, проникся, а -- главное -- искал людей, а не свиней. Всеволода Крестовского -- поэта не бездарного, но весьма неумного -- некогда за эротизм стишонков его прозвали Всеволодом Клубничкиным. Однако даже этот улан от литературы, и тот, когда вздумал спеть песню о Ваньке Ключнике, сумел разобрать в ее драме кое-что кроме вспотевших тел и "скидаемых" сарафанов... И был вознагражден: удачная песня пошла в народ и, вариантами, превратилась в народную. В сборнике русских песен академика А.И. Соболевского очень любопытно проверить по спискам, как совершилась метаморфоза эта.
Похабная русская картинка, похабный русский стишок, похабная русская повесть -- фрукты XVIII века и французской прививки. От древнего Баркова до новых Сологуба, Каменского, Кузмина. И прививал всегда -- Иванушка из "Бригадира", а воспринимал -- Передонов из "Мелкого беса".
* * *
Из русской борьбы с порнографией.
Читаю газетную заметку. Извините, что, следуя своему правилу замалчивать корифеев порнографии, превращаю ее в анонимную.
-- "Под Сологуба". В последней книжке иностранного журнала обращает на себя внимание мелкая бездарная вещица Имярека, представляющая крайне неудачную попытку изобразить неестественное влечение, испытываемое взрослой дочерью к старик-отцу. Лавры Сологуба не дают, очевидно, спать модернистам.
Вещица -- мелкая.
Попытка -- крайне неудачная.