-- О том, что у вас есть дочь, я знаю уже довольно давно... Три года...
-- Откуда?-- прошептала Виктория Павловна... Он подумал и потом сказал:
-- Сперва были анонимные письма... Мои хорошие отношения к вам вообще подлежали весьма внимательному надзору разных лиц, оберегавших меня от ваших "чар"... На анонимы я не обратил, конечно, никакого внимания... Но потом мне уже не анонимно, а совершенно открыто и дружески к вам написали из Рюрикова, что вы там устраиваете какую-то девочку, как свою воспитанницу, поместили ее в пансион Турчаниновой, и, по всей видимости, начиная с внешнего сходства, это едва ли не ваша дочь... Я просил лицо, которое мне писало, по возможности проверить это предположение... Кто это, я не имею причин от вас скрывать: ваш большой друг Михаил Августович Зверинцев, который очень просил меня не ставить вам этого вашего секрета в вину и не переменить к вам моего отношения за такую новость... А писать мне он взялся потому, что забоялся за вас, не написал бы кто-либо другой и, изобразив дело в ином свете, не бросил бы между нами черную кошку... Если бы только знал он, этот старый хороший человек, сколько я за вас в то время переболел душою и упрекал себя, что не мог поставить наши отношения настолько прямо и искренно, чтобы между нами не могла держаться годами такая острая и ненужная тайна...
В Эвиане на горной прогулке они продолжали этот разговор. Князь нарисовал Виктории Павловне картину, как воображает он будущее их семейное устройство. Конечно, девочку после брака надо будет объявить их добрачной) дочерью и "привенчать...". Предложение было более чем великодушно, но смутило Викторию Павловну. Она сразу сообразила, что для того, чтобы беспрепятственно утвердить за Фенею такое право, необходимо прежде всего быть вполне уверенною, что Иван Афанасьевич не выступит с заявлением о том, что эта будущая княжна -- в сущности говоря -- его кровная дочь... А князь, как будто отвечая на думы, которых она не успела, да и не хотела высказывать, говорил:
-- Ведь все это зависит, насколько мне известно, исключительно только от вашей воли... Простите, если я должен коснуться такого печального предмета, но ведь, сколько мне известно, отец ребенка умер?
-- Откуда вы знаете?-- быстро вскинулась Виктория Павловна.-- Кто вам писал?
Князь посмотрел на нее с удивлением и сказал:
-- Я читал в газетах... Неужели вы пропустили?.. Это уже довольно давно... месяцев семь или восемь... Я на всякий случай сохранил тогда этот номер, и он у меня всегда с собою в бумагах... Специальных справок я не наводил, так как известие было официальное.
Виктория Павловна решительно не могла понять, о чем говорит князь и каким образом смерть Ивана Афанасьевича могла бы попасть в газеты, да еще в официальные известия. Осторожность, женская, звериная осторожность, которую она в себе ненавидела как пережиток рабской трусости, но которая была в ней властна над нею помимо ее собственной воли, несмотря на то что она сотни раз убеждалась, что именно эта осторожность портит ей жизнь всякий раз, как в нее вкрадывается,-- эта потайная, хитрая осторожность заставила ее промолчать и теперь... Ей было почти ясно, что князь в заблуждении и говорит о ком-то другом, относительно кого дошли до него сплетни. А в то же время мелькнула молния безумной надежды: а вдруг в самом деле в мое отсутствие случилось что-то такое, что убрало Ивана Афанасьевича с моей дороги в сопровождении такого же неожиданного скандала, какою была смерть Арины Федотовны, о которой ведь тоже мало ли писали газеты...
Быть может, если бы разговору этому было суждено развиться дальше, то что-нибудь и выяснилось бы к взаимному уразумению с той и другой стороны... Но в этот самый момент из маленького ущелья сбоку дороги, по которой шли князь и Виктория Павловна, вывалилась целая компания знакомых французов, которая окружила их со смехом и разговорами,-- и почти на целый вечер, они уже не могли остаться не то что вдвоем, а каждый из них даже наедине с собою...