Но назавтра поутру, проснувшись и позвонив прислуге, Виктория Павловна получила в свой номер вместе с кофе старый-старый номер "Нового времени", в котором синим карандашом отмечено было, что вот такого-то числа такого-то года в японских водах в Нагасаки погиб от несчастного случая, купаясь в море, молодой, многообещающий моряк, капитан второго ранга Федор Нарович.
Виктория Павловна опустила газету на колени и наедине сама с собою горько засмеялась...
Вчерашний разговор был убит этою пулею... Некролог бедняги Наровича, словно загробная месть за покойного, чувством которого она много и легко играла, показал ей, как не могло бы выяснить самое подробное объяснение, что думал о ней князь с чем в ее прошлом он мог помириться, докуда могло идти его понимание и прощение...
И самая злая насмешка тут была в том, что как раз и мириться-то было не с чем... Именно с ним, кому приписывали ее ребенка слухи и вот даже, оказывается, подозрения самого князя,-- именно с этим покойным Федею Наровичем, превосходным и нежным другом ее, никогда у нее не было -- даже мига единого, даже позыва жадного -- грубой плотской любви...
Она обдумала свое положение. То, что теперь предлагал ей князь, конечно, было лучше всего, что она могла бы выдумать для Фенечки и устроить для нее... Но тут выдвигалась на первый план давно забытая красноносая фигура Ивана Афанасьевича, который, почтительно приложив руку к сердцу, склонив голову набок, смотря исподлобья почтительными и насмешливыми глазами, с бутылочной искрой, тем не менее решительно заявлял:
-- Извините, это моя дочь... И как вам угодно, а я и в княжны уступить вам ее дешево не намерен... Поторгуемся!
Нет, впрочем, сомнения, что если хорошо заплатить Ивану Афанасьевичу и вообще устроить его жизнь, то есть, вернее сказать, дожитие, потому что не век же он существовать намерен, а сейчас ему все-таки уже за пятьдесят лет, то, несомненно, он согласится в конце концов вычеркнуть Фенечку из своей памяти без воспоминаний. До сих пор он по линии этого интереса не проявлял решительно никакой самодеятельности... С того дня, как Виктория Павловна поговорила с ним в Рюрикове, а потом Арина Федотовна поговорила в Правосле, вопрос был похоронен. Только нелепость Буруна взмутила было это затишье, да и то Виктория Павловна не могла не сознаться -- поведение Ивана Афанасьевича в то время было в отношении ее безукоризненно и именно по этому случаю она могла считать его гораздо более явным другом, чем тайным и злоумышляющим врагом... Словом, с Иваном Афанасьевичем так ли, иначе ли спеться будет можно... Но вот от чего никто, даже сам Иван Афанасьевич, не может ее застраховать, что, если признать предложение князя, даже не признать, а просто промолчать в ответ -- она, впрочем, не скрывала от себя, что в данном случае молчание равносильно признанию,-- что, если после всего этого настоящая правда все-таки выйдет наружу?.. Как? Да кто же знает, как? Вот разве она предполагала, что князь может знать о Фене? А оказывается, что он превосходно знает, сам проделал большой анализ фактов и извещений и сам пришел к убеждению, что Феня -- ее дочь... Ошибся только, будто тут при чем-то бедный Федя Нарович... И ошибка эта роковая для Виктории Павловны, потому что вчера полученное княжеское предложение все строено как раз на ней, на ошибке... И вспомнились ей страшно и горько слова покойной Арины Федотовны, как зловещее завещание: "Ивана Афанасьевича тебе никто не простит..."
И, когда она обдумывала это, все больше и больше казалось ей, что покойница, порочная, дикая скифская ведьма, знала людей и мир в тысячу раз лучше, чем она, и вот в этом пункте она особенно права: никто никогда не простит... Из объятий увлекательного романтика, красавца и гуляки, всесветного бродяги и поэта, князь, переломив свою мужскую гордость и скрепя сердце, берет ее. Ну а с той лесной полянки, где она играла с Иваном Афанасьевичем в нимфу и сатира,-- нет, этого испытания князю не выдержать, не помирится, не возьмет... Да и знала она: при всех своих передовых взглядах и либеральных убеждениях князь -- большой аристократ. Он верит в породу, придает значение крови. И если бы ему стало известно, что он последнею княжною Белосвинскою делает дочь Ивана Афанасьевича, то опять вряд ли пред подобным искусом родословной выдержит его безграничная -- покуда по виду -- любовь...
В большем волнении, в буре сомнений прожила Виктория Павловна дни и недели, в которые предполагалось и позволялось еще "думать"... А оборвалось все это -- опять-таки -- вдруг и катастрофически...
В одно печальное утро, очень, впрочем, солнечное и яркое, в Монтрё, на исходе уже приблизительно месяца после объяснения с князем на пароходе Виктория Павловна получила от князя -- тоже, как тоща, газету вместе с кофе -- распечатанное анонимное письмо... В письме -- изящным, косым, английским, по-видимому, женским почерком -- излагалась по-французски в весьма сдержанном тоне вежливого предостережения, но с большою осведомленностью решительно вся история происхождения и воспитания Фенечки с того проклятого лета, когда была зачата, и кончая ее пребыванием в пансионе Балабоневской... Писал человек, настолько знающий дело, что и Виктория Павловна сама вряд ли могла бы рассказать лучше...