-- Когда мужчина женщине благодарность являет, это значит, что он еще не все с нее получил, что можно, и еще получить рассчитывает. И -- как только мужчина тебе благодарен, так ты и знай, что он тебе первый враг. Потому что, первое дело, обязан он тебе и через это пред тобою в мужской гордости своей сконфужен. А кто же это любит? Второе дело: чтобы ты для него ни сделала, он все-таки думает, что мало и могла бы ты его, этакого великолепного кавалера, оценить по высшему прейскуранту. А третье дело -- вот это самое главное и сидит у него против тебя в мыслях: "Как бы мне эту ласковую дуру так устроить, чтобы она расшиблась на высший-то прицкурант..." Нет, Витенька, я по опыту своей жизни неблагодарных завсегда предпочитаю благодарным. Потому что -- который въявь неблагодарный -- он человек ясный и с ним дело чисто: это значит, что ты для него -- как для вора выпустошенная клеть. Он свое, что мог, стибрил и от тебя отвернулся, потому что думает, что тут взятки гладки, больше с тебя снять нечего... Я тебе по чести скажу: потому я и Афанасьевича-то в Правосле терпеть согласилась, что особой благодарности в нем не замечаю. Да и не за что, если правду говорить, быть ей в нем. Жить позволяю, кормлю, одеваю: так не собака же, все-таки человек. Ну а затем -- ты меня не благодари, а смирно сиди, не пакостничай, смотри на свет из руки моей властной,-- это мне надо, пожалуйте, а на благодарность твою -- наплевать! И уж как хорошо у меня эта музыка была налажена, а вот теперь ты больно не в лад моей песне хватила, из голоса его вывела -- то-то поди ему жару поддала! Не враг!-- язвительно продолжала она, уперев руки в бока.-- Если не враг, то зачем же ты испугалась-то его и сейчас боишься? Почему теперь на совет меня вызвала, как от него остеречься? И резон! И должна остерегаться! И хорошо сделала, что вызвала. Давно пора. Уж если раньше не нашла нужным упредить, так следовало бы хоть сейчас же после откровенностей твоих остроумных, чтобы и меня-то вместе собою впросак не усадить...
-- Я так и хотела,-- мрачно возразила Виктория Павловна.-- Как только спохватилась, что сделала глупость, сейчас же хотела... Но писать тебе -- ты по писаному читать не умеешь, а посторонним такого письма в руки дать нельзя. Вызвать тебя к себе было неудобно, раз уж раньше не вызвала, когда поднялся вопрос о доме. Да и все распоряжения для тебя я уже передала через Ивана Афанасьевича...
-- Могла бы сама заехать в Правослу,-- недовольно заметила Арина Федотовна.-- Сорок верст от Рюрикова не велик крюк, а хозяйке в своем имении всегда есть зачем побывать...
-- Да,-- перебила Виктория Павловна.-- Но он-то ведь уже знал, что у меня нет никакого спешного дела в Правосле и нового быть не может. Значит, если бы я вдруг, ни с того ни с сего прискакала к тебе вслед за ним, он бы, наверное, сообразил, что я струсила и с перепуга бросилась под твое крыло... Опасалась еще большую карту ему в руки дать. Потому что свой страх ему показать -- согласись,-- уж самое последнее дело. Я этого больше всего боялась.
-- Это она, умница, называет не считать человека врагом!-- насмешливо заметила скифская идолица и, зевнув, договорила: -- Подобных друзей, мой ангел, хорошо только в одном положении видеть: когда они на спине под холстинкою лежат...
-- Арина,-- глухо и спешно откликнулась ей Виктория Павловна,-- я тебя уже просила когда-то и еще раз прошу теперь -- серьезно, настойчиво,-- чтобы ты мне подобных намеков никогда не смела делать...
-- Вона! Да разве я всерьез?
-- Все равно... Хотя бы и в шутку... не надо... Ты умеешь так шутить, что...
-- То-то я и говорю: на расправу ты жидка...-- равнодушно возразила Арина Федотовна.-- Блудлива, как кошка, труслива, как заяц.
-- И вот пословицу эту,-- угрюмо отозвалась Виктория Павловна,-- ты же знаешь, что я ее ненавижу...