Губернаторъ же, не слушая, вырвалъ у старца ключи церковные и "вручи волкамъ хищнимъ, окаяннымъ развратникамъ", т. е. Андрею Иванову съ причтомъ. А затѣмъ -- "начася озлобленія сущимъ здѣ братіемъ": у иныхъ разграбили имущество, съ иныхъ содрали монашеское одѣяніе ("за воскриліе растерзаху") и "многія иныя содѣяху пакости". Досталось отъ полчища и самому Михаилу. Этого инока авторъ "Синоксаря",-- впрочемъ, подчиненный ему, какъ келарь того же монастыря,-- осыпаетъ лестными эпитетами: "святитель", "равноапостольный", "дивный въ житіи и предивный въ ученіи его". Увѣряетъ, что Михаилъ и на свѣтъ-то явился, чтобы оправдать писанное въ псалмахъ: "дивенъ Богъ во святыхъ своихъ". И дѣлаетъ примѣчаніе: "Богъ Израилевъ, сирѣчь, старозаконный". Въ виду такого множества комплиментовъ, очевидно, что этотъ равноапостольный и преподобный Михаилъ -- именно тотъ вліятельный и умный Михайло Калмыкъ изъ Злынки, который вмѣстѣ съ Никодимомъ и купцомъ Кузнецовымъ такъ много и напрасно трудился для возрожденія изсякшаго старообрядческаго епископства. Человѣкъ этотъ пользовался въ старообрядчествѣ огромнымъ авторитетомъ. Въ такъ называемомъ "Седмитолковомъ Апокалипсисѣ" -- полемическомъ памфлетѣ стародубской діаконовщины 80-хъ годовъ XVIII вѣка, направленномъ противъ семи старообрядческихъ слободъ "Асіи Малороссійской", читаемъ объ этомъ Михайлѣ Калмыкѣ въ обличеніи Вѣтки: "И ангелу вѣтковскія церкви напиши: отъята есть благодать твоя и преселена во обитель Климовскую, яже есть новый Іерусалимъ. И ты убо притецы и припади къ сосуду моему избранному, Михаилу Блаженному, да спасешься отъ недуга своего и исцѣлѣеши".
Разгромивъ монастыри Климовскаго посада, губернаторъ, "во едину отъ суботъ зѣло рано", перекочевалъ "со всѣмъ сонмищемъ своимъ" въ Злынку. Авторъ "Синоксаря", хотя и ненавидитъ малороссіянъ, идущихъ зайцевъ и піющихъ кофей, однако, живя между ними, привыкъ писать на малороссійскій манеръ, замѣняя еры ижемъ: Злинка, Злинскій посадъ, Зибково, Зибковскій посадъ. И здѣсь губернаторъ собралъ "первостепенныхъ мужей", накричалъ на нихъ, натопалъ -- "устраши ихъ воплемъ веліимъ и крикомъ презѣлнимъ", и, отобравъ ключи отъ "молитвеннаго дому Успенскаго", т. е. Никодимова монастыря, передалъ ихъ "новоявленному" попу Андрею. А тотъ немедленно отслужилъ въ святынѣ старой вѣры благодарственный молебенъ -- "по своему новому Уставу, въ которомъ ереси и претыканія никакой языкъ исповѣсть не можетъ". Съ ужасомъ и отвращеніемъ смотрѣли злынскіе благочестивцы, какъ новые попы Андреевы "кадяху безъ всякаго счету и осѣянія (?) и хождаху при налояхъ, камо же хотяху". Любопытно это укореніе въ кажденіи безъ счета подъ перомъ одного изъ діаконовцевъ, которыхъ самихъ укоряли какъ разъ тѣмъ же самымъ суровые поповцы -- перемазанцы, и даже народная кличка имъ была -- "кадильники" или "новокадильники" (Александръ Б.). Волосы подымались на головахъ православныхъ, когда они слушали ученіе Андреево и пѣніе причта его: "вся бо латинъ треклятая и щепотничество здѣ появися!" Въ дополненіе обиды, служилъ Андрей "съ попами малороссійскими" -- заклятыми врагами старообрядцевъ еще со времени царя Алексѣя Михайловича, подозрѣваемыми обливанцами. А изъ тѣхъ малороссійскихъ поповъ "многіе учены треклятому латинству и не почитаютъ за грѣхъ смертный назвать самого Бога какимъ-та Деусомъ, а родимаго отца патеромъ". Дѣйствительно, страшно! Огорченный лѣтописецъ, богодухновенный келарь, при зрѣлищѣ подобныхъ нечестій, невольно вспоминаетъ "реченная Даниломъ Пророкомъ: вниде во святилище Божіе мерзость запустѣнія и ста на мѣстѣ святѣмъ, идѣже не подобаетъ. Иже чтетъ, да разумѣетъ".
Не успѣли переварить обиды злынцы, какъ грянула бѣда на зыбковцевъ.
"Сѣнь беззаконная", т. е. попы и начальство, пожаловала къ нимъ въ понедѣльникъ, на память священно-мученика Ермила. Помѣстившись у бургомистра Ивана Козина, беззаконная сѣнь потребовала, по обыкновенію, ключи отъ мѣстныхъ церквей Рожде ственской и Преображенской. Но зыбковцы приготовились къ приходу властей. По совѣту нѣкой пророчицы, бѣлицы Ананіи Зотовой, имѣвшей "откровеніе Божіе", причетники церковные зарыли ключи въ погребъ ("въ преисподняя страны земли"), а погребъ "утвердиша кустодіею, сирѣчь висящимъ замкомъ". Однако, когда "слуги ратушніе", т. е. десятскіе, и "стражи темничніе", т. е. губернаторская полиція, принялись за сыскъ ключей и предполагаемаго хранителя ихъ, богодухновеннаго попа Власія, то скоро нашелся предатель-клирошанинъ. Онъ, "научаемый сатаною", указалъ, гдѣ зарыты ключи. "Сокровище некрадомое" "взяли неумовенными руками" и отнесли къ бургомистру Козину, а тотъ сдалъ ключи губернатору. Случилось это во вторникъ, 14 января, "на память преподобныхъ отецъ, иже въ Ранеѣ потрудишася": церковное воспоминаніе о томъ, какъ въ началѣ IV в. (311--313) сарацины вырѣзали почти всѣхъ отшельниковъ, подвизавшихся въ Ранеской пустынѣ -- на восточномъ берегу Краснаго моря, въ двухъ дняхъ пути отъ Синая. Совпаденіе вдохновляетъ автора "Синоксаря" къ сближенію съ ранескими страдальцами своихъ христолюбцевъ, изъ которыхъ многіе были заключены въ тюрьмы, закованы въ кандалы и претерпѣли всяческія безчестія. "Но сія вся начало болѣзнямъ".
Какъ мы видѣли, до сихъ поръ разгромъ старовѣрческихъ святынь шелъ безпрепятственно. Люди подчинялись приказамъ губернатора съ рабскою покорностью. Слишкомъ ли ободрились власти поголовнымъ смиреніемъ старообрядцевъ или, наоборотъ, спокойный исходъ "гоненія" не былъ по вкусу начальству, желавшему отличиться борьбою съ упорствующими,-- только губернаторская челядь и "сонмъ поповскій" обнаглѣли и начали задирать старообрядцевъ очень вызывающе. Зыбковцы заволновались. Правда, ключи церковные были уже въ рукахъ губернатора и попа Андрея, но, на этотъ разъ, символическая передача ключей не обозначала еще фактической передачи церкви. Изъ разныхъ посадовъ сбѣжался народъ и затворился въ монастырской оградѣ, готовясь защищать свою святыню. Губернаторъ собралъ свою команду, сбилъ "простого народа уѣзднаго безъ числа" и занялъ караулами дороги и околицы зыбковскія -- "устроивше ихъ на распутіяхъ и халугахъ {Любопытно здѣсь употребленіе рѣдкостнаго и стариннаго слова "халуга". Я перевожу его околицею, паскотиною, т. е. изгородью, обозначающею предѣлъ выгона при селеніи.
Въ "Толковомъ словарѣ" Даля противъ "халуги" поставлены вопросительные знаки сомнѣнія, обозначаетъ ли это слово "изгороду въ полѣ" (црк. "Изыде на пути и халуги", ЛУК.) или просто "улицу?"}".
Руководство военными дѣйствіями приняли на себя "начальники и тысячники новомѣстскіе и ратушные", съ городничимъ Маховымъ. Команда шла съ заряженными ружьями, простой народъ вооружили дреколіемъ. Во главѣ воинства шествовалъ "поповскій сонмъ велій зѣло", предводимый попомъ Андреемъ, которому губернаторъ строжайше приказалъ "облегти и добита церковь Христову зыбковскую и монастырь ея". Попъ Андрей, возъярясь "аки вепрь дубравный", повелъ ратниковъ "съ веліею гордостью". Онъ размахивалъ церковными ключами и неистово ругалъ зыбковцевъ -- не только живыхъ, но и мертвыхъ ("здѣ лежащихъ и повсюду православныхъ") -- и глумился надъ ними, называя ихъ невѣрами и раскольниками. "Но да обратится хула его наверхъ самого его и неправда его предъ ними дойдетъ. Мы же, гонимы, хулимы, утѣшаемся о Господѣ нашемъ Іисусѣ Христѣ".
Окруженные воинствомъ попа Андрея и городничаго Махова, старовѣры не растерялись, но рѣшили выдержать осаду, "якоже древле церковь Соломонова въ нашествіе латиновъ сотвори". Помолились съ воплемъ и рыданіемъ, а затѣмъ взялись за дубины и сдѣлали вылазку. Осаждающіе дали залпъ, но -- "явися чудо и веліе и предивное, страшное и ужасное: изыде бо отъ алтаря церковнаго облакъ мраченъ и ста надъ супостата и помочи ихъ оружіе и прахи (порохъ), такъ что вмѣсто огня изыде изъ нихъ (ружей) кровь и вода". Въ свидѣтельство чуда, авторъ "Синоксаря" ссылается на благочестиваго священника зыбковскаго, какъ на уважаемаго очевидца: онъ де не совретъ. Очень можетъ быть, что, желая только пугнуть старовѣровъ, губернаторъ, чтобы не тратить народа, стрѣльнулъ по нимъ, какъ это бывало въ иныхъ старинныхъ бунтахъ неопаснаго характера, просто клюквою. Но -- чудо ли вывезло, клюква ли оплошала,-- а старовѣры поколотили таки воинство Андреево и обратили въ бѣгство. " Супостаты... отъидоша со стыдомъ, якоже во псалмѣхъ писано есть: сынове Ефремли наляцающе и стрѣляюще луки, въ день же брани возвратишася вспять".
Побѣда исполнила старовѣровъ восторгомъ и, на радостяхъ, они такъ распѣлись и раскричались, что, скептическій насчетъ чудесъ, губернаторъ предположилъ, будто они пьянствуютъ, и надѣялся -- когда вовсе перепьются, ударить на нихъ врасплохъ. "Но не тако, нечестивый, не тако"! Подосланные лазутчики видѣли, сквозь дверцы монастырскія, "лица народа божія, яко лица ангелъ бодрствующихъ и трезвящихся, преисполненныя лѣпоты и красоты". А надъ толпою -- новое чудо!-- пылало сіяніе, подобное тому огненному столпу, что велъ въ пустынѣ народъ израильскій, "треклятымъ фараономъ гонимый". Андреевцы испугались столь страшнаго чуда и отступили, не солоно хлебавъ. Губернаторъ былъ очень сконфуженъ пораженіемъ и, повидимому, струсилъ. Молва о побѣдѣ старой вѣры быстро бѣжала по окрестностямъ. Двоевѣрному населенію ихъ зыбковцы были, конечно, ближе и милѣе Бибикова съ его Маховымъ, попомъ Андреемъ и обоюдопестрымъ исправникомъ. Губернаторъ испугался бунта и послалъ гонца въ Могилевъ, къ князю Долгорукому, командовавшему войсками въ предѣлахъ бѣлорусскихъ, съ требованіемъ скорой и сильной военной помощи. Посломъ Бибиковъ избралъ "гонца скораго и клеветника", по имени Удалого. Хотя лѣтописецъ и ругаетъ его клеветникомъ, однако, надо быть, вѣсти, переданныя имъ въ письмѣ Бибикова и изустно, были не шуточныя. Онѣ встревожили князя Долгорукаго настолько, что тотъ не полѣнился принять гонца, будучи въ постели -- "въ третью стражу ночи". Удалой увѣрялъ Долгорукаго, что "всей Палестинѣ здѣшней" грозитъ нашествіе побѣдоноснаго раскольничьяго бунта, что старовѣрскіе бунтари "избрали себѣ боговъ и вождевъ чужихъ",-- обвиненіе не шуточное и не весьма невѣроятное на зыбкой Украйнѣ конца XVIII вѣка и, "преуспѣвающе въ похотѣхъ", устремились "на разрушеніе и на растлѣніе церквей христіанскихъ и на развратъ людей благочестивыхъ". Удалой успѣлъ распалить князя Долгорукаго "на гнѣвъ и ярость противу не сотворившихъ ему никакого зла и чревобѣсія (!)". Для экспедиціи противъ зыбковцевъ князь выбралъ Изюмскій легкоконный полкъ, сформированный изъ украинскихъ малороссіянъ, "сирѣчь {Авторъ всюду пишетъ "сѣричь".} коренныхъ щепотниковъ, отъ нихъ же исходитъ презѣлный табачный смрадъ и всегдашнее куреніе дыма, якоже во Апокалипсисѣ Седмотолковномъ о воехъ Антихриста Дановича писано есть". Авторъ "Синоксаря" почему то особенно почтителенъ со всѣми чертями, которыхъ поминаетъ: именуетъ ихъ по батюшкѣ и пишетъ съ "вичемъ". Антихристъ, по старообрядческой легендѣ, долженъ родиться отъ дѣвицы-израильтянки изъ колѣна Данова,-- поэтому онъ и Дановичъ. Что касается "седмитолковнаго Апокалипсиса", богодухновенный келарь имѣетъ тутъ въ виду, конечно, не новозавѣтный Апокалипсисъ Іоанна, но, уже упомянутый однажды, старообрядческій памфлетъ. Полное заглавіе его -- "Альфа и Омега, въ седмитолковомъ Апокалипсисѣ прореченная, отъ него же нѣчто на исправленіе прорекъ сущимъ во Асіи Малороссійской". Памфлетъ этотъ явился на свѣтъ и распространенъ былъ въ восьмидесятыхъ годахъ XVIII в.,-- значитъ, почти наканунѣ событій, излагаемыхъ въ "Синоксарѣ", и -- какъ живая злоба стародубскаго дня -- былъ еще у всѣхъ въ памяти. Семь церквей, обличаемыхъ этимъ Апокалипсисомъ, сущихъ въ Асіи Малороссійской,-- слободы Клинцы, Злынка, Климова, Зыбкая, Вѣтка, Арупецъ и Воронокъ. Александръ Б. упоминаетъ "Апокалипсисъ седми-толковый" въ числѣ книгъ Ѳеодосіанскаго толка.
Тутъ будетъ не лишнее остановиться на словѣ "поповщина", сорвавшемся изъ-подъ пера климовскаго лѣтописца. Подразумѣвается, конечно, не старообрядческая поповщина, а государственное православіе, "великороссійская церковь". Но замѣчательно самое слово это въ устахъ стародубскаго монаха-діаконовца. Въ противность Вѣткѣ, Стародубье очень скептически относилось даже и къ собственному старообрядческому "бѣглому" священству. Напримѣръ, въ Злынкѣ было множество безпоповцевъ, которые зло издѣвались надъ стараніями поповцевъ обзавестись собственнымъ священствомъ и архіерействомъ, что лишь вызывало скандалы въ общинахъ старой вѣры, да жирно питало авантюристовъ и самозванцевъ, вродѣ лже-епископовъ Епифанія, Аѳиногена, Анфима и др. Стародубье было страннымъ угломъ старой вѣры, какъ-то одновременно -- и самымъ консервативнымъ по обычаю, и ci мымъ покладистымъ на внутреннее сближеніе съ вели короссійскимъ православіемъ. Я уже поминалъ, что, благодаря діаконовцамъ -- Никодиму, Михаилу Калмыку, купцамъ Кузнецову, Бѣляеву и др.-- именно здѣсь зачался компромиссъ единовѣрія. А, между тѣмъ, до вторженія сюда Вѣтковской культуры (послѣ "первой выгонки" 1735 года) малограмотные стародубцы такъ опасались новшествъ, способныхъ ввести въ душепагубную ересь, что даже службу-то правили только по Часослову и Псалтыри, не довѣряя другимъ книгамъ. Мельниковъ разсказываетъ, заимствуя изъ Андрея Іоаннова что въ слободѣ Злынкѣ сожгли однажды старопечатный Октоихъ за то, что злынцамъ показался подозрительнымъ первый же стихъ канона: "Колесницегонителя фараона погрузи"... "Поднялся страшный шумъ.-- "Что это за книга?-- кричали злынковскіе старообрядцы. Зачѣмъ она здѣсь? Что въ ней за колеса да фараонъ? Это по новой вѣрѣ! Это книга никоніанская, еретическая! Въ печь ее да сжечь!.. " Даже перенесеніе Покровской церкви съ Вѣтки въ Климовъ посадъ и первое сооруженіе другихъ старообрядческихъ церквей по прочимъ слободамъ были встрѣчены на Стародубьи неблагосклонно: "Наши отцы отъ церкви изъ Россіи ушли!" -- говорили стародубскіе лѣсовики и чуть не пожгли вѣтковцевъ. Они долго не признавали вѣтковскихъ поповъ: дескать -- "сами причастіе работаютъ!" "У насъ батюшка отецъ Патрикій всегда, бывало, стариннымъ пріобщалъ!"