"Если я одинъ среди міра людей, не исполняющихъ ученіе Христа,-- говорятъ обыкновенно,-- стану исполнять его; буду отдавать то, что имѣю; буду подставлять щеку, не защищаясь; буду даже не соглашаться на то, чтобы идти присягать и воевать, меня оберутъ, и если я не умру съ голода, меня изобьютъ до смерти, и если не изобьютъ, то посадятъ въ тюрьму или разстрѣляютъ, и я напрасно погублю все счастье своей жизни и всю свою жизнь". На это Толстой говоритъ;
"Это можетъ быть страшно тому, кто не видитъ, какъ безсмысленна и погибельна его личная одинокая жизнь, и кто думаетъ, что онъ не умретъ. Но я знаю, что жизнь моя для личнаго одинокаго счастья есть величайшая глупость, и что послѣ этой глупой жизни я непремѣнно только глупо умру. И потому мнѣ не можетъ быть страшно. Я умру такъ же, какъ и всѣ, какъ и не исполняющій ученія; но моя жизнь и смерть будутъ имѣть смыслъ и для меня и для всѣхъ. Моя жизнь и смерть будутъ служить спасенію и жизни всѣхъ,-- а этому-то и училъ Христосъ".
Такимъ образомъ, смотря на христіанство не какъ на мистическое ученіе, а какъ на правило повседневной жизни здѣсь на землѣ, Толстой на принципахъ христіанства построилъ свое ученіе, безповоротно разрушающее и законы, и государства, и собственность, и весь современный строй общественной жизни. Онъ разрушаетъ формы общественной жизни, выработанныя тысячелѣтними усиліями человѣчества, но взамѣнъ ихъ онъ обѣщаетъ приближеніе того времени, когда исполнится древнее пророчество, когда люди разучатся воевать и перекуютъ свои мечи на орала и копья на серпы: "когда всѣ тюрьмы, крѣпости, казармы, дворцы, церкви останутся пустыми и всѣ висѣлицы, ружья, пушки останутся безъ употребленія".
Заключеніе.
Въ предыдущихъ статьяхъ мы изложили ученія семи выдающихся представителей анархизма. Само собою разумѣется, что этимъ еще далеко не исчерпывается ученіе, называющееся анархизмомъ. Когда среди звѣзднаго неба мы указываемъ на пять звѣздъ созвѣздія Кассіопеи или семь звѣздъ Большой Медвѣдицы, мы знаемъ, что кромѣ этихъ звѣздъ въ этихъ созвѣздіяхъ находится еще множество другихъ, но менѣе замѣтныхъ и потому не сразу обращающихъ на себя вниманіе. Точно то же происходитъ и съ извѣстными ученіями. Вниманіе толпы привлекаютъ немногіе, по тѣмъ или инымъ причинамъ, болѣе замѣтные представители ученія, а множество другихъ, въ тишинѣ совершающихъ или словомъ или дѣломъ свою работу, ускользаютъ отъ наблюденія.
Какъ мы вначалѣ замѣтили, и многіе невѣжественные люди думаютъ, что анархизмъ есть не что иное, какъ проявленіе своеволія небольшой кучки злонамѣренныхъ людей. По ихъ мнѣнію, стоитъ только правительствамъ согласиться между собой и, переловивъ этихъ людей, уничтожить ихъ, и анархизмъ перестанетъ существовать. Очевидно это уже общая участь всѣхъ новыхъ ученій, что ихъ сперва считаютъ злонамѣренной выдумкой, потомъ несбыточной мечтой, а потомъ съ пренебреженіемъ заявляютъ, что все это давнымъ давно извѣстно и надо придумать что-либо поновѣе. Такъ было, напримѣръ, и съ христіанствомъ: сперва оно считалось или зловреднымъ ученіемъ, или нелѣпой мечтой, выдумкой кучки людей, желающихъ передѣлать міръ, а теперь говорятъ, что оно старо, какъ міръ, гораздо старѣе своего основателя и что для современнаго человѣчества слѣдовало бы выдумать что-нибудь болѣе интересное.
Въ сущности и анархизмъ такъ же старъ, какъ и христіанство. Дѣйствительно, какъ христіанскія начала мы встрѣчаемъ у древнѣйшихъ мудрецовъ міра, такъ и начала анархизма могутъ быть подмѣчены въ самыя раннія времена, какія только намъ извѣстны. Вѣдь анархизмъ есть не что иное, какъ противовѣсъ идеѣ государства. Когда одна часть человѣчества создавала государство, то другая уже начинала чувствовать недовольство, вслѣдствіе неудобства новаго порядка вещей, и въ этомъ недовольствѣ уже зарождались начала анархизма.
Анархизмъ лежитъ въ самой природѣ человѣка, какъ естественный протестъ противъ всякаго внѣшняго давленія. Анархизмъ -- это потребность въ свободѣ, это -- протестъ человѣка, слишкомъ сильно стѣсненнаго внѣшними формами человѣческаго общежитія. Оттого-то мы и встрѣчаемъ анархическія воззрѣнія и въ глубокой древности, и въ средніе вѣка, и въ наше время, и находимъ ихъ и у неграмотныхъ сектантовъ, и у первоклассныхъ ученыхъ.
Сектанты вырабатываютъ себѣ анархическіе взгляды, исходя изъ того противорѣчія, которое они замѣчаютъ между основами христіанской нравственности и государственнымъ строемъ. Считая, что жизнь человѣка должна быть основана на извѣстныхъ, твердо опредѣленныхъ и неизмѣнныхъ нравственныхъ началахъ, они, волей-неволей, должны отнестись отрицательно ко всѣмъ тѣмъ требованіямъ государства, которыя имѣютъ въ своихъ основахъ выгоды отдѣльныхъ лицъ или классовъ общества. А такъ какъ всѣ наиболѣе существенныя установленія государства, какъ-то: законы, судьи, войско, таможни, тюрьмы, частная земельная собственность и т. п., всѣ созданы сильными для своего обогащенія на счетъ слабыхъ, или для удержанія разъ захваченнаго выгоднаго положенія, то понятно, что глубоко религіозные люди не могутъ примириться съ-этими установленіями, такъ рѣзко противорѣчащими основамъ христіанской нравственности.
Для людей науки анархизмъ является необходимымъ противовѣсомъ государству. Человѣкъ науки знаетъ, какое огромное значеніе имѣло государство въ дѣлѣ развитія человѣчества, но въ то же время онъ не можетъ не знать, какое множество жертвъ принесено людьми и продолжаетъ приноситься для поддержанія и процвѣтанія государства. А такъ какъ нельзя не видѣть, что въ настоящее время эти жертвы значительно превышаютъ приносимыя государствомъ выгоды, то человѣку науки, если его разумъ не затемненъ предразсудками, приходится признать, что государство уже исполнило свое назначеніе и на его мѣстѣ должна возникнуть новая форма человѣческаго общежитія, т. е. долженъ совершиться тотъ переворотъ, о которомъ проповѣдуютъ представители анархизма.