-- Слишком много их в революции, слишком много! Всюду евреи! Они только мешают, портят дело!
Тогда, помню, меня глубоко возмутила эта лицемерная двойственность. Но теперь, вдумываясь в характер Гапона, убеждаюсь, что в этом не было сознательного лицемерия, так как у Гапона не было определенного отношения к евреям, как и вообще никаких определенных взглядов и убеждений. Все зависело от настроения, последней встречи, последней политической комбинации. Встретился еврей, который ему понравился или оказался нужным, и он становился на некоторое время искренним юдофилом. То же самое и относительно революционных направлений. Его сочувствие той или другой партии определялось прежде всего личными отношениями к представителям этой партии.
VII.
Обещание написать брошюру против погромов Гапон дал очень искренно. Сомневался только, сумеет ли написать ее как следует, и просил меня взять на себя редактирование и исправление ее. Обещал написать по возможности скорее, сейчас, как устроится в Лондоне, куда уезжал. Однако прошла неделя, другая -- а брошюры не получалось. Я напомнил ему о ней. В ответ на мое письмо получил от него телеграмму (он в то время предпочитал сноситься телеграммами): "Приезжайте сейчас Лондон. Крайне необходимо". Я поехал сейчас же.
В Лондоне Гапон жил с женою совершенно уединенно, в небольшой, скромной квартирке у англичан. Усердно работал, диктуя С--у свою книгу. На мой вопрос, зачем меня вызвал так спешно, он смущенно ответил, что желал лично переговорить о характере брошюры. "Если вы тут будете, я наверно напишу ее", -- прибавил он. Однако не торопился ее составлением. По прошествии 5--6 дней вдруг сказал мне:
-- Знаете, чувствую, что не сумею сам написать брошюры. Напишите вы ее, то есть сделайте набросок, а я его переработаю и подпишу.
Признаться, мне уж начало это надоедать, и я готов был махнуть рукой на всю затею и уехать. Однако все-таки сделал набросок и передал Гапону. Он внимательно прочел и остался недоволен.
-- Не совсем так... не совсем! -- сказал он. -- С крестьянами и рабочими надо говорить иначе, иным тоном, иным языком... Надо затрагивать иные струны, совсем иные... Ну-ну, я еще посмотрю! Завтра поговорим, завтра!
А на следующий день, когда я пришел к нему, он, к моему удивлению, подал мне готовую рукопись.
-- А вот и сам написал! -- воскликнул он с торжеством. -- Всю ночь до утра писал! А ну-ка, послушайте!