Это была последняя моя встреча с Гапоном и последние, роковые слова, которые я от него слышал.
IX.
Сомнительное поведение Гапона по возвращении в Россию и его трагический конец окружили его имя кошмарной легендой, липкой и грязной, так что даже страшно подступить к этой личности. Однако будущему историку общественного движения в России, несомненно, придется с глубоким вниманием остановиться на этой трагической фигуре, выдвинутой стихийной революцией.
О деятельности Гапона в России до 9 января и после 17 октября знаю исключительно лишь по слухам, неясным и разноречивым, и не решаюсь говорить об этом. Отмечу только некоторые черты характера Гапона, которые наиболее ярко высказывались во время его пребывания за границей.
Гапон был, без сомнения, крупной и оригинальной личностью. Обладая сильной волей, бешеным темпераментом и фанатической верой в свои силы и призвание, он был одним из тех "героев", магическое влияние которых на "толпу" всегда остается загадкой для посторонних наблюдателей. Что Гапон имел огромное, неотразимое влияние на рабочих, не прекращавшееся, отчасти, даже после всех непостижимых выходок его, по возвращении в Россию, -- не подлежит никакому сомнению. За ним шли слепо, без рассуждения; по первому его слову тысячи и десятки тысяч рабочих готовы были идти на смерть. Он это хорошо знал, принимал как должное и требовал такого же отношения к себе и со стороны интеллигенции. И поразительно то, что некоторые интеллигенты, старые эмигранты, опытные революционеры, люди совершенно не склонные к увлечениям, всецело подпадали под его влияние.
Гапон не только не обладал ораторским талантом, но прямо-таки не умел "двух слов связать". Говорил сбивчиво, заикаясь, повторяя по два-три раза одно и то же слово, одну и ту же фразу. Большей частью трудно было даже сразу понять, что он хочет сказать. Решаясь говорить о предметах, совершенно ему неизвестных, он часто проявлял глубокое невежество.
Однажды он явился на одно из еженедельных собраний кружка социалистов-революционеров. Сохранял, конечно, строгое инкогнито, так что только человек десять из 70--80, бывших на собрании, знали, кто он. Обсуждался какой-то сложный программный вопрос. Гапон не утерпел, взял слово и в течение получаса нес буквально околесицу, так что не знавшие его переглядывались и спрашивали: "Что это за странный субъект? Очевидно, малосознательный рабочий?"
И, тем не менее, в его речах было "нечто", что производило впечатление, даже захватывало. Помимо того, что из вороха спутанных, часто нелепых и шаблонных фраз, почти всегда, в конце концов, выбивалась какая-нибудь своеобразная, оригинальная, иногда и глубокая мысль, -- в форме его речей (как и писаний) было что-то своеобразное, сильное. Среди вялых слов и косноязычных фраз блеснет вдруг яркая метафора, прозвучит проникнутое страстным вдохновением слово, проявится могучий порыв -- и внимание аудитории захвачено, приковано к оратору.
Невежество Гапона было прямо-таки колоссальное. Иногда производил впечатление совершенно безграмотного человека. Даже то, что хорошо знал, он точно забывал, как ненужный балласт. Однако, когда ему нужно было, он проявлял поразительную способность схватывать с полуслова чужие мысли, целые теории, направления, и т. п. Такую же способность имел он быстро ориентироваться в новой обстановке. Напр., в Лондон он приехал один без знания не только английского, но какого бы то ни было иностранного языка, и сразу почувствовал себя там как дома, ходил один по городу, попадал куда надо было. Однажды, идучи со мною, зашел в лавку и, нисколько не смущаясь, потребовал по-русски:
-- Дайте шашечную доску!