-- Въ газетахъ,-- горячо перебилъ Михей,-- напечатано отмѣтисто, что послѣ суда надъ Скобелевымъ разстрѣляли куклу, а генерала нашего спрятали... Ясно же напечатано.
Прочіе крестьяне стали подтверждать ту же легенду о Скобелевѣ и воскликнули:
-- Куклу разстрѣляли вмѣсто него! Какъ же Скобелева можно было разстрѣлять, когда онъ отъ пуль заговоренъ? Да и солдатикъ узналъ его... Въ прежнихъ войнахъ бывалъ съ нимъ. Тогда Скобелевъ поздоровался съ нимъ и отвелъ въ сторону. Такъ и такъ, молчи, молъ, и подарилъ ему пятирублевую монету. Это ужъ вѣрно... На Куропаткина у насъ зря болтаютъ, что онъ настоящій Скобелевъ. А и послѣдній живехонекъ... У японца, сказываютъ, исполинъ проявился и хочетъ сразиться съ нашимъ воякой. Царь и послалъ Скобелева. А многіе видали его... И солдатикъ думалъ сначала, что Скобелевъ приснился ему во снѣ, но какъ взглянетъ на дареную монету, то такъ и сообразитъ, что, значить, дѣло было на яву" {Фаресовъ. "Война и народъ".}.
Объ этихъ слухахъ разсказываетъ и бузулукскій корреспондентъ "Самарскаго Курьера". "Наши крестьяне очень интересуются войной: разговорамъ нѣтъ конца, фантазіи нѣтъ предѣловъ. Распространенію фантастическихъ слуховъ много способствовали приходящіе изъ города Бузулука какіе-то проходимцы... Въ настоящее время крестьяне вполнѣ убѣждены, что живъ Скобелевъ. Одни говорятъ, что Скобелевъ явился на войну, подъ видомъ Линевича, другіе -- подъ видомъ Алексѣева. Про погибшаго Макарова разсказываютъ, что на томъ мѣстѣ, гдѣ погибъ "Петропавловскъ", спускали водолаза, и онъ нашелъ броненосецъ цѣлымъ, а Макарова со своей командой въ каютѣ -- онъ молился Богу передъ паникадиломъ. Макаровъ объяснилъ водолазу, что какъ окончится война, онъ выйдетъ изъ-подъ воды" {Приведено въ "Пет. Вѣд." 1904 г., No 221.}.
Останавливаясь на легендахъ этого цикла о царяхъ и популярныхъ полководцахъ, одинъ изъ нашихъ этнографовъ высказываетъ мнѣніе, что въ этихъ легендахъ "проявился оптимизмъ народной фантазіи, которая не можетъ примириться съ мыслью о преждевременной кончинѣ героя" {А. Кирпичниковъ. "Очерки по миѳологіи XIX вѣка". "Этнограф. Обозр.", 1894 г., No 4.}. Намъ, напротивъ, кажется, что въ большей части легендъ этого рода высказывается не оптимизмъ, а пессимизмъ народа, его крайне подозрительное отношеніе къ лицамъ, окружающимъ популярнаго героя, которыхъ онъ подозрѣваетъ постоянно въ стремленіи "истребить" этого героя (царя или генерала). Подозрительность народа по отношенію къ представителямъ высшихъ сословій настолько сильна, что отъ нея не избавлены даже популярные генералы. Идеализація этихъ героевъ нисколько не мѣшаетъ тому же народу обвинять ихъ въ самомъ тяжкомъ изъ преступленій: въ предательствѣ.
Извѣстный собиратель народныхъ историческихъ пѣсенъ, П. В. Кирѣевскій, говоритъ, что обвиненіе полководцевъ со стороны народа въ измѣнѣ "у насъ пріемъ самый обычный: народъ нашъ вообще, а за нимъ и солдатъ {Не обратно ли?}, не имѣя возможности проникать въ истинныя причины неудачъ (гдѣ такую роль играетъ особенно наше неумѣнье и невѣжество), привыкъ все взваливать на извѣстную "измѣну", которая сдѣлалась не только житейскимъ, но даже и техническимъ словомъ". Эта измѣна непремѣнно олицетворяется то въ одномъ лицѣ, то въ другомъ {"Пѣсни", вып. IX. стр. 109.}.
Обвиненіе въ измѣнѣ высказывается, и въ очень рѣзкой формѣ, противъ Потемкина. Въ народной пѣснѣ по поводу битвы при Гроссъ-Егерсдорфѣ описывается, какъ
Лопухинъ лежитъ убитъ,
Таки рѣчи говоритъ:
Убитый, онъ "проситъ листъ бумаги и чернила съ перомъ", чтобы написать государынѣ самой,