-- Такой въ ней секретъ. Ей все открыто. Куда ее повернутъ -- она ту сторону, словно книжку, читаетъ. И на корабляхъ ихнихъ тоже такія японки подъ образами сидятъ и говорятъ, корда нападать на наши суда, и когда уходить отъ нихъ. Прежде у этихъ бабъ такія круглыя зеркала, были. Куда махнетъ, тамъ сейчасъ народъ помираетъ {Во время русско-турецкой войны говорили, что турки напускали на русскую армію "сухого тумана", отъ котораго русскіе солдаты слѣпли.}. Только какъ они воевали съ китайцами, всѣ эти зеркала побили, а новыхъ сдѣлать не умѣютъ. А то бы съ ними не сладить {В. И. Немировичъ-Данченко.}".
VII.
Представленія народа о пріемахъ и тактикѣ военнаго дѣла -- самыя примитивныя. Народъ, конечно, знаетъ, что на войнѣ "бой" происходить при помощи оружія, что тамъ стрѣляютъ изъ ружей и пушекъ, идутъ на штыки, подводятъ мины. И, тѣмъ не менѣе, при разсужденіяхъ о войнѣ ему трудно отрѣшиться отъ стариннаго представленія о "битвѣ", какъ о единоборствѣ. Во время русско-турецкой войны крестьяне,-- по словамъ Энгельгардта,-- оцѣнивали событія войны, примѣняя жъ нимъ термины единоборства. "Чья пошибка возьметъ?". "Нашего царя неустойка",-- говорили они. Во время японской войны создалась легенда, что у японцевъ "проявился исполинъ, который хочетъ сразиться съ нашимъ воякой".
"Любопытно и достойно вниманія,-- пишетъ г. Соколовъ {"Въ глуб. Россіи".},-- что какъ меня подростка, такъ и крестьянъ, въ войнѣ интересовала болѣе всего не та или иная одержанная нашими войсками побѣда, а отдѣльные эпизоды войны, молодецкія схватки "вашихъ" съ турками "одинъ на одинъ", или еще лучше, когда одинъ нашъ солдатъ справлялся съ дюжиною турокъ, угощая ихъ прикладомъ ружья. Такому геройству, дѣйствительно, дивился народъ. Именно за эту удаль народъ и полюбилъ "бѣлаго генерала" Скобелева, неизмѣнно гнавшаго турку, топча его всѣми четырьмя ногами своего бѣлаго коня и грозно потрясавшаго своей золотой саблей", которой, по народному голосу, царь наградилъ его за храбрость".
Народная масса, конечно, сознаетъ, что для веденія войны недостаточно одной силы, удали и даже "золотой сабли", что для этого требуется еще извѣстная тактика. Но тактику войны масса понимаетъ въ видѣ "военной хитрости". Существуетъ нѣсколько классическихъ "хитростей", излюбленныхъ народнымъ творчествомъ. Одна изъ нихъ состоитъ въ томъ, что набиваютъ мѣшки съ соломой, надѣваютъ на нихъ солдатскія кепи и выставляютъ впередъ подъ выстрѣлы непріятеля. А когда послѣдній выпускаетъ всѣ свои заряды, тогда прятавшіеся за чучелами солдаты выскакиваютъ и нападаютъ на него {Обработано Пушкинымъ въ стих. "Бонапартъ и черногорцы".}.
Еще чаще говорится въ легендахъ о "хитрости" соглядатайства. Популярный генералъ, дли, вообще, военный герой, переодѣвшись, забирается во вражій станъ, встрѣчается и разговариваетъ съ самимъ вождемъ непріятельской арміи, разузнаетъ всѣ его тайны, сколько у него солдатъ и припасовъ, а главное, "чѣмъ онъ силенъ" -- и уходитъ неузнаннымъ паи передъ уходомъ открываетъ, кто онъ, и ухитряется ловко ускакать отъ непріятеля. Послѣ этого побѣда уже вполнѣ обезпечена.
Вотъ что пишетъ по поводу этой "хитрости" П. В. Кирѣевскій,-- "Образъ героя, переодѣтаго именно купцамъ, какъ въ этомъ видѣ является онъ ко врагу и врага обманываетъ, а послѣ одолѣваетъ, крайне древенъ въ нашемъ пѣснетворчествѣ... Въ эпосѣ Владимировомъ это начинается тотчасъ же съ Илья Муромца: какъ посредникомъ Владимира и царя восточнаго является онъ, переодѣтый поваромъ, въ сажѣ "черный", ругаетъ врага, завязываетъ битву, побиваетъ непріятелей. По прочимъ былинамъ и въ Новгородѣ повторяется это на тотъ или другой ладъ. Въ Московскомъ періодѣ крѣпнетъ это въ образахъ еще болѣе опредѣленныхъ, хотя все на одинъ же ладъ, и сосредоточивается около крупнѣйшихъ историческихъ лицъ или событій. Въ семъ самомъ видѣ отправляется Скопинъ брать Азовъ, Одоевскій -- брать Астрахань; при Петрѣ -- Иванъ Заморянинъ, прочіе Донцы и самъ Петръ въ образѣ "богатаго гостя" -- брать Азовъ; послѣ Азова Петръ такъ же точно является въ Стокгольмъ, какъ "купчинушка по городу гуляетъ" и едва успѣваетъ "спастись оттуда".
Легенды этого же характера переносятся затѣмъ на популярныхъ генераловъ -- Краснощекова, Платова и другихъ.
Такая же легенда существуетъ и относительно взятія Петромъ Нарвы. "Желая осмотрѣть городъ. Петръ переодѣлся въ шведское платье и проникъ, въ Нарву. Здѣсь пребываніе его было открыто, не знали только, гдѣ именно онъ скрывался. Комендантъ распорядился, чтобы ко всѣмъ воротамъ города были поставлены часовые. Петръ въ это время жилъ въ домѣ преданнаго ему нарвскаго жителя Гетте, который для опасенія своего высокаго гостя придумалъ слѣдующую хитрость. Рано утромъ, по его приказанію, была приготовлена большая телѣга. Царь легъ на ея дно; сверху были наложены доски, на которыя навалена груда мусора. Въ такомъ видѣ, возъ былъ пропущенъ часовыми на мѣсто свалки, а оттуда Петръ, переѣхавши Нарову явился въ свой лагерь" {"Нарвск. Старина" (цитиров. выше).}.
Проникновеніе Краснощокова къ "Пруцкому королю" описывается въ народной пѣснѣ въ слѣдующемъ видѣ: