Как хорошо помню я каждый закоулок этого священного, глубокого уединения!
Среди хижины разводился огонь, и тогда горячий пепел лежал на очаге густым, раскаленным слоем, на котором пекли хлеб.
Когда снеговые сугробы нагромождались вокруг нашей хижины, почти совершенно скрывая ее, мать моя, казалось, чувствовала себя лучше всего; она тогда часто Орала мою голову в обе руки, целовала меня в лоб и пела те песни, которых в другое время никогда не пела; наши властители турки их не терпели; она пела: "На вершине Олимпа, в еловом лесу жил старый олень; его глаза отяжелели от слез; он плакал красными и даже зелеными и бледно-голубыми слезами. Мимо него проходил горный козел. -- "Что с тобою, о чем ты так плачешь, -- плачешь красными, зелеными и даже бледно-голубыми слезами?" -- "Турок пришел в наш город, он привел с собою большую свору свирепых охотничьих собак!" -- "Я загоню их через остров, -- сказал молодой горный козел, -- "я загоню их через остров в глубокое море!" Но раньше, чем вечер сошел на землю, козла не стало, а до наступления ночи и олень был затравлен и убит!"
Когда моя мать пела эту песню, глаза её становились влажными, и на длинных ресницах дрожали слезы. Но она старалась скрыть их и принималась печь в золе наш грубый черный хлеб. Я же крепко сжимал кулаки и говорил: -- "Мы одолеем турок!" Но она лишь повторяла слова песни: "Я загоню их через остров в глубокое море!" Но раньше, чем вечер сошел на землю, горного козла не стало, а до наступления ночи и олень был затравлен и убит!"
Уже несколько дней и ночей провели мы с матерью одни в нашей хижине, когда вернулся мой отец.
Я знал, что он принесет мне раковин из Лепантского залива, а, может быть, и нож, -- сверкающий, острый нож. Но на этот раз он принес нам ребенка, маленькую девочку, которую он закутал в свою овечью шубу; девочка, кроме того, была завернута в мех, и всё богатство её состояло из трех серебряных монет, вплетенных в её волосы.
Отец рассказал нам о турках, убивших родителей малютки; он так много рассказывал об этом, что я всю ночь видел их во сне. Отец и сам был ранен; мат перевязала ему руку; рана была глубока, и толстая овечья шуба стала твердой, как лубок, от запекшейся на ней крови.
Маленькая девочка стала моей сестрой. Как дивно прекрасна была она! Даже глаза моей матери едва ли были лучезарней и мягче её глаз! Анастасия, так звали ее, должна была стать моей сестрою, потому что её отец заключил союз с моим отцом по старинному обычаю, который и теперь еще сохранился у нас. Они в молодости заключили "братский союз" и избрали самую прекрасную и добродетельную девушку всего округа, чтобы освятить его. Часто приходилось мне слышать об этом своеобразном, старинном обычае.
Итак, малютка стала моей сестрой; она играла у меня на коленях, и я приносил ей цветы и перья гнездившихся в скалах птиц; мы вместе пили воды Парнаса и спали щека с щекою под лавровой кровлей хижины в то время, как мать моя еще в течение многих зим пела о красных, зеленых и голубых слезах оленя! Но я всё еще не понимал, что в этих слезах отражались многочисленные скорби и муки моего собственного народа, угнетаемого турками...
Однажды пришли к нам три человека из страны франков. Они были одеты совершенно иначе, чем мы. Постели и палатки их были навьючены на лошадях, и их сопровождало более двадцати турок, вооруженных саблями и винтовками, -- эти люди были друзьями паши и имели от него охранные грамоты. Они приехали лишь для того, чтобы полюбоваться на наши горы, чтобы забраться на Парнас и рассмотреть странные, черные, крутые скалы вокруг нашей хижины. Поместиться в ней они не могли, -- она была слишком мала для этого; кроме того, они не переносили дыма, который поднимался к потолку и выходил через низкую дверь; они разбили свои палатки на узкой площадке возле нашей хижины, жарили ягнят и птиц и пили сладкие, крепкие вина; но туркам их вера запрещала следовать этому примеру.