Когда они уезжали, я пошел проводить их немного, и моя маленькая сестра Анастасия, зашитая в козью шкуру, висела у меня на спине. Один из чужих господ поставил меня у скалы и срисовал нас обоих; на его картине мы вышли точно одно живое существо; никогда раньше я не думал об этом, но, в сущности, Анастасия и я -- мы действительно составляли как бы одно целое: она вечно лежала у меня на коленях или висела у меня на спине; и каждый раз, как мне снился сон, она грезилась мне.
Две ночи спустя, в нашу хижину пришли другие люди, вооруженные ножами и ружьями. Это были албанцы, отчаянные храбрецы, как говорила моя мать. Они пробыли у нас очень недолго; моя сестрица Анастасия сидела на коленях у одного из них; когда они ушли, у неё в волосах было всего две серебряные монетки, вместо трех. Они клали табак в бумажные полоски и курили из них; старший из них говорил о дороге, по которой они хотели пойти; но, по-видимому, он был в нерешительности относительно её.
-- "Если я плюну кверху", -- сказал он, -- "плевок упадет мне на лицо, если я плюну вниз, -- он повиснет у меня на бороде!"
Но всё же необходимо было решиться на что-нибудь; они ушли, и отец мой отправился проводить их. Вскоре после их ухода мы услышали выстрелы; в нашу хижину ворвались солдаты и забрали в плен мою мать, меня и Анастасию.
Они говорили, что мы дали разбойникам пристанище, что отец мой был у них проводником, поэтому мы должны были следовать за ними. Я видел трупы разбойников, я видел труп моего отца и плакал, пока сон не сморил меня окончательно. Когда я проснулся, мы были в темнице; но комната наша была не хуже нашей собственной хижины; мне дали луку и терпкого вина, которое они наливали из осмоленного кожаного меха, -- лучшего и дома у нас ничего не было.
Как долго оставались мы в заключении, я не помню; во всяком случае, мы провели там много дней и ночей. Когда нас выпустили, наступили уже пасхальные праздники; я нес Анастасию на спине, потому что мать была больна я сама едва держалась на ногах. Нам пришлось идти долгое время, прежде чем мы достигли Лепантского залива. Мы вошли в церковь, которая вся так и сияла иконами, написанными на золотом фоне; на них были изображены ангелы, прекрасные ангелы, и мне казалось, что наша маленькая Анастасия такая же прекрасная, как они.
Среди церкви стояла украшенная розами плащаница Господня; "Христос покоится там, в виде прекрасного цветка", -- сказала мне мать; а священник провозгласил: -- Христос воскресе! -- Все люди обнимались и целовали друг друга. У каждого была зажженная свеча в руках; и мне, и маленькой Анастасии тоже дали свечи. Раздались звуки волынок, под звуки их мужчины двинулись из церкви, у дверей которой женщины жарили пасхального ягненка. Нас пригласили принять участие в трапезе, и я сел у костра; один мальчик, немного старше меня, обнял мою шею, поцеловал меня и сказал: -- Христос Воскресе! -- Это была моя первая встреча с Афтанидесом.
Моя мать умела плести рыболовные сети; это давало ей хороший заработок здесь у морского залива, и мы довольно долго прожили у моря, -- у прекрасного моря, вкус воды которого походил на горькие слезы, и которое цветом своим напоминало слезы оленя, -- ведь оно было то красным, то зеленым, то снова бледно-голубым.
Афтанидес умел управлять лодкой, я же сидел в ней с моей маленькой Анастасией, и лодка наша скользила по воде, словно облако по небу. Когда солнце склонялось к горизонту, горы окрашивались в более темный синий цвет, одна гряда поднималась над другой, а за ними виднелся Парнас с его снеговой вершиной. При лучах вечернего солнца верхушка горы сверкала, как раскаленное железо; казалось, будто свет исходит изнутри горы, потому что еще долго после заката солнца от горы разливалось сияние в темном, блестящем воздухе; белые морские птицы били крыльями по зеркальной поверхности воды, но, в общем, здесь было так же тихо, как возле Дельф, среди черных скал.
Я лежал, в лодке на спине, Анастасия припала ко мне на грудь, и звезды над нами сияли ярче лампад нашей церкви. Это были те же звезды, и они стояли на том же месте надо мною, как в то время, как я сидел в Дельфах перед нашей хижиной. Наконец, мне стало казаться, что я и теперь еще нахожусь там!