"Вот что бывает, когда боишься замарать ноги, -- подумала она про себя. -- Ну, чего это все глаза на меня выпучили?"
Да, действительно, все взгляды были направлены на нее; в её глазах отражались все её греховные помыслы и без слов говорили всем о том, так что смотреть на них было ужасно.
"Глядеть на меня, наверно, очень приятно" -- подумала Инга. -- У меня красивое лицо, и я прелестно одета"... И она вертела глазами туда и сюда, потому что головы повернуть не могла: шея у неё окаменела. Нет, но как она перепачкалась в противной кухне колдуньи, об этом она раньше и не подумала. Её платье было сплошь покрыто тиной, волоса свалялись с землей и болтались сзади, на спине; из каждой складки платья высовывались большие жабы. Это было неприятно. "Впрочем, и у других тут ужасный вид", -- подумала она и успокоилась.
Но самым неприятным был жестоко мучивший ее голод. Разве нельзя было наклониться и отломить кусочек хлеба, на котором она стояла? Нет. Спина её окаменела, руки точно застыли, всё тело стало неподвижным, как каменный столб, и только глаза в орбитах могли поворачиваться во все стороны и видеть даже то, что делалось позади. И жилище это было ужасно. А потом налетели мухи и стали ползать у неё по глазам туда и сюда, и она моргала глазами, но мухи не улетали, потому что летать не могли: крылья у них были оторваны, и они могли только ползать. Это была пытка; к тому же еще голод всё возрастал. Под конец ей стало казаться, что внутренности её пожирают сами себя, и внутри образуется пустота.
-- Если так дальше будет продолжаться, я не вытерплю, -- сказала она, но должна была терпеть.
И вдруг на голову её упала горячая слеза, скатившись по лицу и груди, и упала на хлеб, на котором она стояла; и за этой слезой закапали другие. Кто мог плакать об Инге? Мать? Да, там, на земле у неё еще осталась мать. Горькие слезы, которые мать проливает о своем ребенке, доходят до ребенка, но они не приносят освобождения, -- они только жгут и усиливают муку. О, этот голод! Этот нестерпимый голод и невозможность достать хлеба, который был так близко, под самыми ногами! Ей казалось, что её внутренности пожрали сами себя; как тонкая камышовая трость с пустой сердцевиной, она поглощала все звуки; она ясно слышала, что говорили о ней на земле, и эти слова были жестоки и злы.
Её мать, правда, очень плакала и горевала, но всё-таки говорила:
"Твоя гордость сгубила тебя, Инга. Ты очень огорчала свою мать"...
Её мать и все там, на земле, знали, какой грех совершила она, -- знали, что она наступила на хлеб, провалилась и исчезла. Пастух, пасший коров на склоне у болотной дороги, всё видел.
Какое горе ты нанесла мне, Инга! -- говорила мать. -- Да, я всё это и предчувствовала.