По мере того, как там, наверху, проходили годы, внизу всё оставалось без перемен, она слышала, что о ней говорили всё реже и реже. Однажды только её слуха коснулся глубокий вздох: "Инга! Инга! Какое горе принесла ты мне! Я это предчувствовала!" То был последний вздох её умирающей матери. Иногда имя её упоминали её прежние господа, и из всех слов самыми нежными были те, когда хозяйка говорила: -- "Увижу ли я тебя, Инга? Никто не знает, что его ожидает"...
Но Инга знала, что её добрая госпожа никогда не попадет туда, где находилась она. И опять прошло много времени, много тяжелых, горьких дней. И еще раз Инга услыхала свое имя и увидала над собой две чистые, сияющие звезды; то на земле закрывались кроткие глаза. Столько лет уже прошло с тех пор, как маленькая девочка оплакивала "бедную Ингу", что девочка эта успела стать старой женщиной, которую Бог опять призывал к Себе; и в этот час, когда перед ней всплыла вся её жизнь, она вспомнила, как когда-то горько плакала, слушая историю Инги. Те минуты и ощущения так живо предстали перед старой женщиной в предсмертный час её, что у неё громко вырвались слова: -- "Боже мой, Господи! Может быть, и я, как Инга, часто попирала ногами дары, Тобой мне данные, не зная, что творю; может быть, и я была обуреваема гордыней, но Ты в Своем милосердии не дал мне пасть, Ты поддержал меня. Не оставь меня в мой последний час"...
Глаза старой женщины закрылись, и душа открылась перед лицом неведомого. Она, чья последняя мысль горячо обратилась к Инге, -- она видела теперь, как та глубоко пала, и, увидав, благочестивая горько заплакала: на небе стояла она, как ребенок, и лила слезы о бедной Инге... И слезы эти, и молитвы отзывались, как эхо, в пустой, нечестивой оболочке, которая облекала претерпевавшую жестокие страдания душу; никогда неизведанное чувство любви не потрясло ее: ангел Господень плакал о ней.
Измученная душа мысленно вспомнила все свои деяния, совершенные на земле, и сама Инга задрожала от рыданий, которых не знала; горько ей стало, больно за самое себя; она чувствовала, что двери милосердия никогда не откроются перед ней, и в то время, как она чувствовала это, уничтоженная, в бездну к ней ворвался сияющий луч, и сила его была могучее солнечного луча, растопляющего снеговика, поставленного мальчиком, и быстрее, чем снежинка, тающая на теплых губах ребенка, расплылось туманом окаменевшее тело Инги, и маленькая птичка с быстротой молнии поднялась наверх, на землю, к людям.
Но птичка трепетала от страха и испуга передо всем, что ее окружало; она стыдилась самой себя, стыдилась передо всеми живыми существами и поспешно спряталась в темное отверстие в старой, полуразрушенной стене; так съежившись, сидела она, дрожа всем телом, не издавая ни одного звука, потому что голоса у неё не было; долго просидела она там, не видя красоты, окружающей ее. А кругом было дивно хорошо! Воздух был теплый и мягкий, месяц заливал своим ясным сиянием землю; от деревьев и кустов поднималось благоухание; уютно было там, где она сидела, и перышки на ней были такие чистые и нежные.
Сколько любви, сколько дивной красоты было вложено во всё сотворенное! Всё, что наполняло грудь птички, просилось в песне наружу, но нет она не могла. С какой бы радостью она закуковала, как кукушка весной, залилась соловьиною трелью! Господь Бог, слышащий даже беззвучный гимн благодарности простого червя, услыхал нежную песнь птички, дрожавшую аккордами в её душе, как псалмы в душе Давида, еще не облеченные в слова и звуки.
В продолжение долгих недель звучали эти беззвучные песни; они должны были вырваться наружу при первом добром деле, которое кто-нибудь должен был совершить.
Настал сочельник. Крестьянин воткнул вблизи избы веху и привязал к ней сноп овса, чтобы и птицам небесным было пропитание и праздник в этот день во имя Освободителя.
На утро Рождества Христова поднялось солнце, осветило сноп и щебечущих птиц, летающих вокруг вехи [На севере, в особенности в Швеции, существует прекрасный обычай -- втыкать на Рождестве около изб высокие вехи с овсяным снопом для воробьев, чтобы и они принимали участие в общем празднике]. И вдруг из отверстия в стене раздалось тоже: "Чик-чирик!" Нараставшая мысль вылилась в звуке; слабое чириканье было ликующим гимном; желание доброго дела проснулось, и птичка выпорхнула из своей засады. На небе знали, что это была за птичка.