Теперь во время её превращения словно два разных характера стали бороться у неё в груди; она дрожала всем телом, оглядывалась, точно проснувшись от страшного сна; затем она бросилась к стройному дереву, уцепилась за него, чтобы иметь хоть какую-нибудь опору, и быстро, в одно мгновение вскарабкалась, подобно кошке, до самой верхушки дерева и крепко уцепилась за ветви. Она сидела там, точно испуганная белочка; и оставалась весь день в уединенной лесной тишине, где всё было спокойно и мертво. Бабочки вились одна возле другой в веселой игре, вблизи находились несколько муравейников, из которых каждый был населен многими сотнями трудолюбивых маленьких созданий, которые двигались взад и вперед; в воздухе танцевало множество мошек, один рой возле другого, стаи жужжащих мух, божьих коровок, жуков и прочих маленьких крылатых животных; дождевой червяк выполз из влажной почвы; выползали из нор кроты, -- в общем же было тихо, мертво... Везде мертво! Никто, кроме сорок, не заметил Эльги, эти птицы с криком летали вокруг верхушки дерева, на котором она сидела; они подскакивали к ней по ветвям с дерзким любопытством; но одного её взгляда было достаточно, чтобы снова спугнуть их. -- Но птицы никак не могли понять, что это сидит на дереве, да и сама она не понимала, что она такое.
Когда настал вечер, и солнце начало садиться, перемена в ней снова побудила ее к деятельности; она соскользнула с дерева, и когда погас последний луч солнца, она сидела на земле, съежившись в виде лягушки, с порванными плавательными перепонками между пальцев; но глаза её сияли теперь такой красотой, которою они раньше не обладали даже, когда она принимала форму красавицы-девушки: это были самые кроткие, самые добрые глаза в свете, выглядывавшие теперь из-за лягушечьей маски. В них отражалась душевная глубина, человеческое страждущее сердце; и прекрасные глаза были полны слез, из них текли чудные слезы сердечного обновления.
Возле насыпанного могильного холма еще лежал связанный из веток крест, -- последняя работа того, который теперь покоился под этим холмом, холодный и мертвый. Эльга подняла этот крест; мысль сделать это пришла ей сама собою; она водрузила его между камнями над священником и убитой лошадью. Слезы брызнули у неё из глаз при одном воспоминании о них, и под влиянием этого настроения она врыла подобные же знаки в песок вокруг могилы, так что образовался род изящной решетки. Когда она обеими руками чертила знака, креста, плавательная перепонка спала с её руки, как порванная перчатка, и когда она затем окунула руки в источник, то с удивлением заметила, что они стали нежно-нежно белые; она снова сделала знак креста в воздухе между собою и покойником; тогда губы её задрожали, язык сам собою задвигался, и имя, которое она так часто слышала во время своей поездки через лес от священника, отчетливо вырвалось из её уст; это имя было: "Иисус Христос"!
Тогда лягушечья шкурка упала с неё, и она снова стала молодой красавицей; но головка её опустилась от сильного утомления, все члены нуждались в покое, и она тихо уснула.
Но сон её был непродолжителен. Около полуночи она проснулась; перед нею стояла убитая лошадь, сверкающая, полная жизни, и свет разливался у ней из глаз и из израненной шеи, а возле лошади стоял и убитый христианский священник, "прекраснее Вальдура", как сказала бы жена викинга, и стоял он, точно весь объятый пламенем.
Такая серьезность, такой проницательный взгляд исходил из больших, кротких глаз, что они проникали во все самые потаенные уголки сердца. Красавица Эльга задрожала под этим взглядом, и её память проснулась с такой силой, точно настал день страшного суда. Всё добро, которое ей сделали, всякое ласковое слово, которое ей говорили, ожило в её памяти; она поняла, что именно любовь поддержала ее здесь в дни испытания, в течение которого существо, состоящее из ума и праха, из души и тины, бродило и боролось; она поняла, что только следовала побуждениям разных душевных настроений и ничего не сделала для себя сама; всё было дано ей, всё произошло, точно благодаря постороннему влиянию; сознавая собственное глубокое несовершенство, она смиренно склонила голову перед Тем, Который умеет читать во всех закоулках нашего сердца и сейчас же, как молния с неба, осенило пламя откровения, -- пламя Святого Духа.
"Дочь болота! -- говорил христианский священник, -- ты происходишь из тины, из зелени, -- и из земли ты снова воскреснешь. Солнечный луч, осветивший твою душу, возвратится к своему источнику, к своему телу, -- это не луч солнца, а луч духа Божия! Я пришел из страны мертвецов; и ты пройдешь по мрачным долинам в сияющую горнюю страну, где живет Милосердие и Совершенство. Я не отведу тебя в Хедеби, чтобы ты могла там получить христианское крещение; сначала ты должна рассечь переливающееся водяное зеркало над глубоким болотом, вытащить оттуда живые корни твоей жизни и твоей колыбели на свет Божий, укрепить духовные свои силы раньше, чем тебе будет дано посвящение!"
Он поднял ее на лошадь, протянул ей золотую кадильницу, подобную той, которую она недавно вид еда в замке викинга; сильный, сладковатый аромат струился из неё; открытая рана на лбу убитого сияла, точно золотое сияние; он взял крест с могилы, поднял его высоко над головой, и они помчались вперед, поднявшись на воздух над шелестящими ветвями лесами, над холмами, под которыми лежали воины на своих убитых боевых конях; и закованные в медь фигуры поднимались из могил, вырывались на волю и собирались на вершинах холмов; при лунном свете пестрые золотые обручи с золотым узлом сияли на их лбах, и плащи их развевались по ветру. Драконы, сидевшие на кладах, поднимали головы и смотрели им вслед. Кобольды и горные гномы выглядывали из-под холмов и кустов; они мерцали красными, голубыми и зелеными огоньками, как искры, отлетающие от горящей бумаги.
Всадники летели через степи и леса, через реки и топи, туда вверх, к Дикому Болоту; а очутившись над ним, они на лету стали делать широкие круги. Христианский священник высоко поднимал крест, который сиял, словно золотой, и из уст его лились благоговейные молитвы.