Красавица-Эльга подхватывала эти песни, и пела, как ребенок, вторящий молитвам своей матери. Она качала кадильницу, и из неё лился такой сильный, такой благотворный аромат, что тростник и камыш болота расцветали, охваченные его волнами; каждый росток быстро поднимался из глубины болота; всё, что только имело жизнь, поднялось из глубины. Целый луг водяных лилий развернулся, как вышитый цветной ковер, и на нем лежала спящая женщина, молодая и прекрасная; Эльге казалось, что она видит собственный образ в зеркале тихих вод; но она видела пред собою свою мать, жену болотного короля, принцессу с берегов Нила.
Убитый христианский священник повелел, чтобы спящую подняли на лошадь, но лошадь опустилась под этой тяжестью, словно её тело было лишь саваном, развевающимся по воздуху; но знак креста придал крепости призраку, и они теперь уже втроем поехали от болота на твердую землю.
Вдруг в замке викинга запел петух, и призраки рассеялись, улетев по ветру; но мать и дочь стояли друг против друга.
-- Не я ли это сама выглядываю из глубокой воды? -- спросила мать.
-- Не сама ли я сияю в блестящем тростнике?! -- воскликнула дочь, и они приблизились друг к другу, прижались друг к другу и нежно обнялись; сильнее билось сердце матери, и она поняла быстрые удары своего сердца.
-- Мое дитя! Лучший цветок моего сердца! Мой глубоководный лотос!
Она снова обняла свое дитя и заплакала; её слезы были новым крещением жизни и любви для Эльги.
-- Я прилетела сюда в образе лебедя и здесь же сбросила эту оболочку, -- сказала мать, -- я провалилась в обманчивое болото, на самое дно, которое охватило меня своею тиной. Но вскоре я почувствовала свежее течение; какая-то сила тянула меня дальше вглубь, всё глубже и глубже, я почувствовала тяжесть сна на своих веках; я заснула; сны охватили меня, и мне казалось, будто я лежу в египетской пирамиде, по предо мною всё еще стоял колеблющийся ольховый пень, который на поверхности болота напугал меня своим оживлением... Я рассматривала трещины и морщины этого пня; они сияли разными цветами и принимали фигуры иероглифов; это была оболочка мумии, которую я так рассматривала; наконец, она распалась на части, и из неё вышел тысячелетний король, -- мумия черная, как смола, черная и блестящая, как лесная улитка или жирный черный болотный ил... Был ли это болотный король или мумия из пирамиды, я не знала. Он обвил меня своими длинными руками, и мне казалось, что я умираю. Я только тогда снова вернулась к жизни, когда грудь моя согрелась и на ней забилась крыльями маленькая птичка, которая весело чирикала и пела. Птичка слетела с моей груди и поднялась к темному тяжелому своду, но длинная зеленая нить всё еще связывала меня с нею. Я слышала и отлично понимала смысл её тоскливой песни: -- "Свободы! Солнца! К отцу!" -- Тогда я подумала о своем отце и о солнечном свете моей родины, о своей жизни, о своей любви; я развязала нить и пустила птичку лететь домой, на родину, к моему отцу. С того времени мне больше не снилось никаких снов, я спала глубоким сном, поистине долгим и глубоким, пока, наконец, теперь звуки и благоухания не пробудили меня, не освободили от тяжелого сна!
Зеленая нить от сердца матери к крыльям птички... Где летает она теперь, куда унес ее ветер? Только один аист видел это. Нить эта была зеленый стебель, узел, связывавший ее -- сверкающий цветок, колыбель малютки, которая теперь развилась в духовной и телесной красе и снова лежала на груди матери.
И пока они нежно обнимали друг друга, папа-аист делал вокруг них всё более и более тесные крути, наконец, понесся быстрым полетом к своему гнезду, достал оттуда сохранявшиеся там в течение многих лет лебединые шкурки и набросил их на обеих женщин; перья прикрыли их, и они взмахнули крыльями и поднялись над землею в виде двух белых лебедей.