Любовь порождает любовь! Высшая любовь порождает высшую жизнь! Только любовью его жизнь может быть спасена!
Так было сказано и, по уверениям ученых, это было сказано вполне верно.
-- Это прекрасная мысль! -- сейчас же согласился и папа-аист.
-- Я ее не особенно хорошо понимаю, -- возразила мама-аист, -- и это не моя вина, а вина самой мысли; но как бы то ни было, мне есть о чем подумать и кроме этого!
Но ученые говорили о любви к тому или другому и о различии этой любви с той любовью, которую чувствуют влюбленные, и о любви между родителями и детьми, и о любви света к растениям; они разъясняли, как солнечный луч целует почву земную, и из неё вырастает росток, -- всё это было выражено так высокопарно и мудро, что папе-аисту было невозможно уследить за смыслом, не говоря уже о том, чтобы передать ее. Он глубоко задумался над этим, наполовину закрыл глаза и весь следующий день простоял в глубоком раздумье на одной ноге, -- очень ему уж трудно было переварить всю эту премудрость.
Но одно папа-аист, всё же, хорошо понял, что все от высших до низших заговорили от глубины сердца и заявили, что было большим несчастьем для тысяч людей, далее для всей страны, что этот человек лежит больной и не может выздороветь; радость и благословение пролились бы на всю страну, если бы он только вновь мог встать с болезненного одра. Но где цветет тот цветок, который мог принести ему исцеление? Они все разыскивали сведения о нем в ученых сочинениях, в блестящих звездах, в погоде и буре; о нем они расспрашивали на всех перекрестках, старались узнать о нем всеми путями, которые только могли изобрести, и, наконец, ученые и мудрецы, как уже сказано, разузнали, что: "любовь порождает жизнь, жизнь отца"; при этом они сами превзошли себя и сказали больше, чем сами понимали. Они затем повторили это и записали в виде рецепта: "любовь порождает любовь"; но как можно было изготовить по этому рецепту необходимое, -- перед этим все остановились в тупик... Наконец, все сошлись на том, что помощь должна прийти через принцессу, через ту, которая всей душою была привязана к этому отцу, и, наконец, даже придумали, как можно было помочь делу. Да, теперь уже прошло больше года со днем с того дня, как принцесса ночью, когда слабый свет полумесяца готов был померкнуть, отправилась в пустыню к мраморному сфинксу, отбросила песок с цоколя и там прошла по длинному проходу, ведшему в одну из больших пирамид, где один из могучих королей старины, окруженный роскошью и великолепием, лежал в оболочке мумии. Там она должна была приложить головку к груди мертвеца, и тогда ей могла открыться тайна, где найти жизнь и спасение для её отца.
Поэтому-то она и полетела в перьях лебедя из Египта в языческую страну, вверх к Дикому Болоту. Всё это знали папа и мама аисты; а теперь и мы это знаем точнее, чем знали прежде. Мы знаем, что болотный король увлек ее вниз к себе, на дно болота, знаем также, что она навсегда умерла для своих милых, оставшихся на далекой родине. Один из самых мудрых между учеными сказал еще, как сказала и мама-аист: -- "Поверьте, она уж сумеет как-нибудь выбраться"; на этом, наконец, все и успокоились и решили ждать естественного хода событий, потому что они не могли придумать ничего лучшего.
-- Хотелось бы мне похитить лебединые перья у двух вероломных принцесс! -- заявил папа-аист. -- Тогда, но крайней мере, они уже не будут иметь возможности летать к Дикому Болоту и снова делать там какое-нибудь зло; обе лебединые шкурки я спрячу нам наверху, пока они не понадобятся кому-нибудь.
-- Но где же ты их спрячешь? -- спросила мама-аист.
-- На севере, в нашем гнезде у Дикого Болота! -- ответил он. -- Я с младшими сыновьями во время перелета буду нести их поочередно, чтобы доставить туда, а если это окажется слишком трудным для нас, то по дороге ведь найдется достаточно мест, куда их можно спрятать до следующего путешествия. Собственно говоря, и одной лебединой шкурки было бы достаточно для принцессы; но две всё же лучше; в северных странах никакое дорожное платье никогда не бывает лишним.