-- Никто тебя за это не поблагодарит, -- сказала мама-аист, -- но ты ведь глава семьи! Исключая время высиживания яиц, я ничем не имею права распоряжаться, помимо тебя!..
В замке викинга у Дикого Болота, куда аисты к весне снова направили свой полет, маленькой девочке дали имя Эльги; но подобное имя было слишком мягко для характера, который воплотился в такую прекрасную форму. С каждым месяцем этот характер становился всё резче и самостоятельнее; с течением лет, пока аисты совершали всё одни и те же путешествия, -- осенью к Нилу, а весною -- к болотному озеру, -- дитя подросло и стало большой девочкой; не успели и оглянуться, как она уже стала очаровательной, шестнадцатилетней девушкой. Оболочка была поистине прекрасна, но ядро было грубо и черство; она была дика, как большинство людей в те суровые, мрачные времена.
Ей доставляло наслаждение разбрызгивать своими нежными, белыми ручками кровь принесенных в жертву богам лошадей; в своей ярости она перекусывала горло черного петуха, которого собирался заклать старший жрец, и она совершенно серьезно говорила своему приемному отцу: Если бы твой враг разрушил крышу твоего дома, когда ты спишь беззаботным сном, и если бы я это видела и слышала, я не разбудила бы тебя, если бы даже могла. Я не могла бы этого сделать, потому что у меня еще горят уши от пощечины, которую ты мне дал много лет назад! Ты!.. Я этого удара никогда не забуду!
Но викинг принял её слова за шутку, он, подобно всем остальным, был одурачен её красотой; он также не знал, что у Эльги менялись как наружность, так и характер. Без седла сидела она точно приросшая к спине лошади, скакавшей во всю прыть; она не спрыгивала со спины коня даже и тогда, когда он в бешеной ярости грызся с другими лошадьми.
Совершенно одетая бросалась она часто с отвесного берега в бушующие волны залива и плыла навстречу к викингу, когда лодка его направлялась к пристани. Она отрезывала самые длинные локоны своих прекрасных волос и плела из них тетивы для своего лука.
-- Что делаешь сам, -- то хорошо сделано, -- говорила она.
Жена викинга по вере и нравам того времени считалась женщиной с сильным характером и непреклонной волей; но по отношению к дочери это была лишь мягкая, робкая женщина; ведь она знала, что над несчастным ребенком тяготеют злые чары.
Иногда казалось, что как только мать выходила на крыльцо или показывалась на двор, Эльга с злым умыслом садилась на перила колодца, махала руками и ногами по воздуху и затем внезапно соскальзывала в узкий глубокий колодезь; так она, благодаря своей лягушечьей природе, ныряла вглубь и снова выныривала, затем карабкалась по срубу, точно кошка; когда она входила в зал, вода сбегала с неё такими обильными струями, что зеленые листья, устилавшие пол, коробились и расправлялись снова от влаги.
Но существовало всё же нечто, что сдерживало Эльгу, это нечто были вечерние сумерки; в такое время она сразу становилась тиха и задумчива, подчинялась другим и соглашалась выслушивать советы; тогда-то внутреннее чувство влекло ее к матери. И когда солнце опускалось, в ней происходило внешнее и внутреннее преобразование, она сидела неподвижно и печально, съежившись в образ лягушки; тело ее было теперь вдвое больше тела этого животного, поэтому вид её казался еще ужасней; она походила на безобразного карлика с головою лягушки и плавательными перепонками между пальцами. Глаза имели очень печальное выражение; голоса у неё не было; она издавала только глухое кваканье, похожее на рыдание спящего ребенка. Тогда жена викинга брала ее на колени, забывала её безобразную наружность, смотрела только в её печальные глаза и часто-часто повторяла: Мне почти хотелось бы, чтобы ты всегда оставалась моим немым младенцем -- лягушкой; ты бываешь гораздо страшнее, когда принимаешь облик прекрасной девушки.
И жена викинга писала руны против чар и колдовства и бросала их через голову несчастной; но улучшения в её характере не замечалось никакого.