Но с этих пор вся лавка, начиная с кассы и кончая лучинами на растопку, придерживалась исключительно убеждений бочонка, и все питали к нему такое уважение и так благоговели перед ним, что когда лавочник но вечерам вслух читал из своей газеты театральные и художественные рецензии, все воображали, что это исходит из бочонка.
Только домовому не сиделось на месте, и он не дослушивал до конца всех говорившихся там премудростей; нет, как только в окне под крышей зажигался огонек, ему казалось, что луч света, как якорные канаты, притягивают его к себе, и он бежал и становился у замочной скважины и смотрел; там его охватывало ощущение величия, которое мы испытываем перед вздымающимся морем, когда Бог проносится над ним в ореоле бури: по щекам домового текли слезы, и он сам не знал, о чем он плачет, но странное, сладкое чувство примешивалось к этим слезам. Что бы он не дал, чтобы посидеть со студентом под чудным деревом!.. Но ведь это было невозможно, и приходилось довольствоваться замочной скважиной и быть благодарным и за это.
Ну, вот, так и стоял он в холодном коридоре; а ветер дул через круглое окно в крыше, и здесь было холодно, очень холодно; но маленький домовой начинал ощущать это только, когда погасал свет, и звуки в дивном лесу замирали. Брр! Он совсем замерзал и поскорее спускался опять в свой теплый уголок; там было уютно и хорошо.
Когда наступило Рождество, и появился мусс со сливочным маслом, акции лавочника опять поднялись.
Раз среди ночи домовой проснулся от страшного шума и стука в ставни; снаружи совсем не нежно стучали люди; ночной сторож трубил в трубу; где-то горело; весь город стоял, объятый огнем и пламенем.
У кого горело? В доме или у соседей? Переполох поднялся ужасный; лавочница до того перепугалась, что вынула из ушей золотые сережки и спрятала их в карман, чтобы хоть что-нибудь спасти; лавочник бросился за своими процентными бумагами, а горничная-за своей черной накидкой,-её жалованье позволяло ей иметь такие наряды. Каждый спасал то, что ему было дороже всего...
Руководимый тем же чувством, домовой бросился вверх по лестнице и в несколько прыжков очутился в комнате студента, который спокойно стоял у окна и смотрел на пожар, бушевавший рядом в доме соседей.
Домовой схватил лежавшую на столе книгу, сунул ее в свой красный колпак и охватил ее обеими руками; высшая драгоценность была спасена, и он пробрался с ней на крышу и примостился на трубе.
Там сидел он, освещенный пламенем горевшего напротив дома, крепко охватив и прижав к груди свой красный колпачок, в котором было закутано его сокровище, и только теперь понимал он, кому принадлежала любовь его сердца и он сам.