Вот буду я бог ат и буду, например,
В мундире, с саблею гвардейский офицер.
И стал я офицер, но я и беден тоже...
О, помоги мне, Боже!
Да, такие стихи пишут в припадке влюбленности, по человек с ясным разумом напечатать их не решится. Офицер, любовь и безденежье, это -- тот же треугольник, а, пожалуй, половинка сломанной игральной кости, которую бросает счастье. Офицер это прекрасно чувствовал и, прислонившись головой к оконной раме, тяжело вздохнул.
"Вон там несчастный ночной сторож на улице куда счастливее меня. Он не знает того, что я называю нуждой. У него есть родина, жена, дети, которые делят с ним и горе, и радость. Я был бы во сто раз счастливее, если бы мог жить его жизнью, иметь его потребности, его желания. Да, он счастливее меня"...
В ту же минуту ночной сторож сделался опять самим-собой, потому что по милости калош он на некоторое время сделался офицером, но, как мы видели, почувствовал себя совсем не в своей тарелке и позавидовал своему прежнему состоянию.
Итак, ночной сторож стал опять ночным сторожем.
Прескверный сон мне приснился, -- сказал он, -- но ужасно смешной... Показалось, будто офицер наверху -- я сам. И удовольствия было, признаться, мало. Недоставало жены, детишек, которые целуют меня до полусмерти...
Он сидел и кивал головой. Сон не выходит у него из головы; на ногах у него по-прежнему были калоши. Где-то на самом горизонте скатилась звезда.