Условная фраза для калош была произнесена, Ассистент исчез, и началось его необыкновенное путешествие через сердца сидевших в первом ряду зрителей.
Первое сердце, в которое он попал, принадлежало даме; но ему показалось, что он попал в ортопедический институт, в комнату, где по стенам развешаны гипсовые слепки разных безобразных сращений, с тою только разницей, что их отливают, когда пациент поступает на излечение, а в сердце их лепили и сохраняли по выходе добрых знакомых. То были слепки телесных и душевных недостатков подруг этой дамы, которые хранились тут.
Быстро переселился он в следующее женское сердце; оно показалось ему большим священным храмом; белый голубь непорочности трепетал над алтарем. Ему очень хотелось опуститься перед ним на колени, но нужно было пробираться в следующее сердце. Однако в ушах его всё еще раздавались звуки органа, и сам он, казалось ему, стал другим человеком -- чище и лучше. Он не чувствовал себя недостойным переступить порог другого священного места, в котором увидал маленькую комнатку наверху, под самой крышей, в которой лежала больная мать. Но через окно светило теплое солнце Господне; чудные розы кивали из деревянного ящика, поставленного на крыше; две лазоревые птицы пели о детской радости в то время, как больная мать молила о счастье своей дочери.
Затем, почти на четвереньках, ассистенту пришлось проползти через переполненную мясом "лавку" мясника. На каждом шагу он натыкался на мясо. То было сердце всеми уважаемого богатого человека, имя которого значилось в адресной книге. Потом он попал прямо в сердце его супруги; это была старая разоренная голубятня.
Образ мужа служил флюгером, и в связи с ним находились и двери: они отворялись и затворялись, смотря по тому, куда поворачивался этот флюгер.
После этого ассистент попал в зеркальный кабинет, подобный тому, который находится в Розенбургском замке. Но зеркала увеличивали всё до невозможности. Посередине на полу сидело, как Далай-Лама, собственное ничтожное "я" и любовалось своим увеличенным отражением.
Потом вдруг ассистенту показалось, что его запрятали в игольный ящик, полный острых иголок, так что он невольно подумал: "Это, наверно, сердце какой-нибудь старой девы".
Но он ошибся: оно принадлежало молодому военному, украшенному орденами, про которого говорили, как про человека глубокого ума и сердца.
Ошеломленный выскочил наш бедный ассистент из сердца последнего сидевшего в первом ряду и долго не мог собраться с мыслями; он думал, что его собственное воображение сыграло с ним эту шутку.
-- О, Боже мой! У меня все признаки начинающегося сумасшествия, -- вздохнул он. -- Здесь, к тому же, невыносимо жарко. Мне кровь бросилась в голову.